Александр Вельтман - Странник

CLX главу я поместил для того, что ей предназначено было существовать, и именно в том самом виде, в каком она помещена. Всем недостаткам и несовершенствам ее не я причиною… Прекрасная мысль подобна мрамору; и если она попадает под руку не Фидию, а простому каменщику, то он обтешет ее против всех правил скульптуры.

Тут кто-то подкрался ко мне сзади и закрыл глаза мне руками…

Да, потери, общей нам потери! Если бы было мне время и в сердце моем был Бахчисарайский фонтан, я бы на этом месте непременно построил бассейн и наполнил бы его слезами! но…

Здесь не в моде гулять пешком, да и невозможно гулять пешком от узких улиц, от неровности деревянной мостовой, от удушливой пыли, от грязи, от брызгов проезжающих экипажей… Зато здесь в моде гулять в бутках [263].

К вечеру букарестские красавицы в уборной перед приманчивым трюмо снимают с локонов металлические папильотки, омывают лицо девственным молоком; искусственный румянец загорается на ланитах, как стыдливость; брови чернеют; под ресницами является черта томности; талию сковывает корсет…

Далее что?– Далее… Красавицы накладывают на голову прозрачный ток; жемчужные нитки, как змеи, вьются в волосах;… на шею золотую цепь; к груди радужную бабочку; к поясу ключ; за пояс часы sotteuse [266]; па руку готическое ожерелье, эластические перчатки, лорнет; а платье… а его гарнировка… а рукава а l'ange qui vole! [267]…все так цветно, так новомодно, так придумано!

Madame la marchande de modes [268], как оживленная картинка из Journal de Dames [269] , хлопочет около красавиц Юга, прикалывает, пришпиливает, стягивает, вливает в душу вкус, истинное образование тела и гармонию одежды…

Наконец туалет кончен. Арнаут входит. «Бутка гата!» [270] – говорит он, и вот маленькие ножки в атласных башмачках переносят легкую румынку в коляску венскую. Кучер в венгерской, испещренной шнурками одежде, в этеристской шапке вытянул вожжи, бич хлопнул, жеребцы встряхнули гривами, взвились, сбруя загремела, коляска заколебалась, пролетела ворота и плавно пустилась по улице в рядах других… Прелестная румынка довольна, счастлива.

Таким образом тянутся вдоль Букареста сотни экипажей, как движущиеся оранжереи. Звуки: Кали имера – cac! [271]Хош – гэлдын! Сара – буна! Вечер добрый! Bon soir! Guten Abend! [272]Wie befinden Sie… Sie… Sie… Sie… Sich? [273] сливаются со стуком колес и продолжаются да утомления.

Это одно из видимых наслаждений прекрасного здешнего пола.

Вечер давно уже настал, милые мои читатели! я пожелал бы вам сладкого сна; по воображение мое еще так живо, деятельно… занесло меня в гости к бояру валахскому.

Неужели, думаете вы, я буду описывать, как подъехал я к крыльцу, как поднялся на парадную лестницу, как в передней несколько арнаут подбежали ко мне и одному только удалось снять с меня шинель; как я немного приостановился при входе в залу, как вошел в нее, как обратил на себя внимание бомонда [274]букарестского, как облетели взоры мои по наружности присутствующих, как приковалось мое внимание… как приличие отвлекло его… и как подошел я к хозяйке? – совсем нет! я просто скажу вам, что Монтескю [275]измерял деятельность людей по Реомюрову термометру [276], а Волней [277]наложил молчание на уста его. Необходимости, потребности человека есть причины движимости его скорой и медленной. И в состоянии общественности и в состоянии диком люди не деятельны, тяжелы, изнежены, если земля, которую они населяют, роскошна, богата всем, что необходимо для существования… Напротив, недостатки, скупость природы, бесплодность ее вынуждают человека к трудам, к деятельности, к изобретательности, к вечному движению.