Илья Штемлер - Архив

— Вот что, — начал он ловить свои снующие мысли. — Не мог я усидеть на месте, когда такое происходит. С души воротит. Я человек маленький, вожу в тележке документы… Но душа обливается кровью. Как же так, а? Товарищи! Оказывается, родственники заместителя директора по науке живут «за бугром», как он выразился. А у самого под рукой несметные богатства наши, российские, бесценные документы? А?!

— Верно говорит работяга, — поддержали в зале. — Думать надо, товарищи!

Гальперин смотрел на возникшего вдруг у стола человека. На его распухшее бледное лицо, на розовую плешь, что проявилась под короткими сивыми волосами, на зоб, тестом наползающий на синий рабочий халат… Мысль, что сверлила Гальперина тогда, в кабинете директора, вновь торкнула память… Постой, постой! Конечно, именно… синий халат. Тот, добросовестный санитар из морга Второй Градской больницы, был в таком же синем халате, когда хоронили мать Кольки Никитина, старого гальперинского дружка.

— Послушайте! — перебил Гальперин. — А вы не работали в морге? А?! Вторая Градская больница!

Лицо Хомякова стало еще бледнее.

— Да. Ну и что? — ответил Хомяков.

— Я и смотрю, знакомая харя, — Гальперин был верен себе, не выбирал особенно слов. — Работали в морге, спроваживали покойников. А теперь вот собрались и меня спровадить… Не рано ли, приятель?

Зал с любопытством внимал разговору. Мало профессий, которые в душе человека вызвали бы такое отстранение, как та, чем занимался в прошлом Хомяков. Что-то сместилось в общей атмосфере. Даже крикуны из стаи доктора наук Альпина-Альперовича почувствовали явную неловкость.

Анатолий Брусницын приподнялся с места и, согнувшись, потянулся к Колесникову.

— Женька, одолжи одиннадцать рублей, а? Будь другом, — шепнул он тому на ухо.

Колесников скосил хмельные глаза, он ничего не понимал — какие деньги? Что тот, сдурел? Нашел время! И вновь уставился на возвышение в конце зала.

— Прошу тебя, мне надо. Срочно! — молил Брусницын.

— Ну ты, ей-богу! — шепотом сердился Колесников. — Где я тебе возьму?

— Ну дай, умоляю, хоть сколько.

У Колесникова оставалось рублей семь, а до получки еще неделя.

— Завтра верну, клянусь жизнью. С утра, — сипел Брусницын.

Колесников уловил особую интонацию этой, неуместной сейчас, просьбы. Так Брусницын никогда не говорил… Не отводя глаз от трибуны, Колесников полез в карман и сразу нащупал деньги, благо кошелек его никогда не отягощал.

Брусницын цапнул мятые рубли и, согнувшись, вернулся на место. Пересчитал — семь рублей. Итого, тридцать девять. Еще надо четыре рубля. Четыре рубля, от которых зависит так много… Брусницын вертел головой, искал, у кого бы стрельнуть?!

Тишина в зале его чем-то встревожила. Он поднял глаза, увидел по-прежнему стоящего со стороны Гальперина этого Хомякова. Но разобраться в ситуации не успел, услышал за спиной чей-то сдавленный шепот:

— Хана Илье Борисовичу. Раз уж гробокопатели пошли в атаку.

— Они давно в атаке, — согласился другой голос. — Выбьют Гальперина, как пить дать. А жаль.

Этот разговор штопором ввинтился в мозг Брусницына, изгоняя остатки сомнений. Но где взять четыре рубля?! Проклятая нищенская контора!

И тут его взгляд упал на Ксению… Та стояла неподалеку, разметав по стене спутанные льняные волосы. На тесно прижатых к груди руках висела сумочка. Затуманенные большие глаза, казалось, закрыли собой все лицо. А губы, крупные, мужские, словно заживающий шрам… Что, если попросить у нее?! В подобной ситуации мысль эта выглядела неприличной до безумия и, как всякое безумие, оправдывалась состоянием, а состояние у Анатолия Брусницына сейчас было и впрямь близко к безумию.

Он вскочил с места и сделал несколько шагов.

— Извините, — прошептал он. — Вы меня помните?

Ксения машинально перевела взгляд огромных, но странно спокойных, даже отчужденных глаз на Брусницына.

Дергая плечами и запинаясь, Брусницын изложил свою просьбу. Ксения вначале не поняла. Потом таким же заторможенным, сомнамбулическим движением она достала из сумки какую-то бумажку и протянула не глядя Брусницыну.

Едва поблагодарив, Брусницын мельком распознал купюру и сложил пятерку с остальными деньгами. Все! Набрал…

Его дальнейшие действия были точно вверены иным силам, близким тем, что толкали его к наглухо захлопнутым дверям. Он чувствовал лихорадку, воспаление головы. И, отдавая отчет своим поступкам, был не в силах им сопротивляться, как покоряется судьбе измученный и павший духом утопающий.