Илья Штемлер - Архив

Мирошук поднялся, оглядел зал.

И вновь заметил тянущуюся руку Шереметьевой.

«Ну и зануда!» — раздраженно подумал Мирошук, чувствуя, что начальник отдела использования вновь все может опрокинуть, хорошо еще ушла Тимофеева… Или затаилась где-нибудь, ждет подходящего момента?

— Слушаю вас, Анастасия Алексеевна, — недовольно проговорил Мирошук и добавил: — А может быть… Давайте лучше остальное в рабочем порядке…

— Мне неясно, Захар Савельевич! — в голосе Шереметьевой не осталось и следа обычной ласково-учтивой манеры, с которой она обычно начинала свои выступления. Тут сразу слышалась злость, отголосок незабытой обиды, что нанесли ей на собрании. — Что же получается? Мы третий год воюем в Афганистане против врага, в руках которого есть и израильское оружие. Арабы бегут со своих земель… И мы должны укреплять армию агрессора? Их технический потенциал людьми, получившими наше образование?

В зале ехидно засмеялись. Мирошук зыркнул взглядом в глубь помещения — именно оттуда доносится ехидный смешок по любому поводу.

— Да не поедет он туда! — бросил настырный хриплый голос — В Америку сиганет, ведь русским языком сказано.

— Пусть в Америку! — продолжала Шереметьева. — Сколько лет мы будем такое терпеть от них? Сколько лет мы будем такими дураками? И почему директор прикрывает Гальперина? Или его клевретку Тимофееву?

— Помилуйте! Я прикрываю? — Мирошук испугался.

— Вы! — точно выстрелила Шереметьева. — Черт знает что, — Шереметьева на мгновение запнулась, но справилась и решительно произнесла: — Александра Портнова совершила проступок с ценными документами, Тимофеева ее прикрыла…

Колесников вскочил на ноги.

— Опомнитесь, Анастасия Алексеевна! Что вы такое говорите, честное слово. Вам будет стыдно завтра, стыдно…

— А ты молчи, придурочный! — истерично выкрикнула Шереметьева. — Мне стыдно, что я работаю с такими, как ты и твоя хозяйка… Да, да… Если мы, каждый из нас, не решимся на самую высокую правду, все погибнет. Не только от Гальпериных, но и от Тимофеевых…

— Правильно! — закричали жидковато в зале. — Верно, Шереметьева! Пусть уезжают к своей Стене Плача. Не перевелись еще у нас специалисты…

А шум нарастал… Кто-то даже встал на сиденье, чтобы лучше видеть. Или понять. Мирошук и Шелкопрядов кричали в зал, пытаясь успокоить… Многие из сидящих с испугом и изумлением оглядывали своих орущих соседей, которых они впервые вообще видели в архиве…

Сквозь толпу к столу президиума продирался полноватый мужчина в синем рабочем халате.

— Посторонись! — кричал он хриплым, уже знакомым голосом, словно профессиональный носильщик. — Посторонись! — проходя мимо Брусницына, мужчина неуклюже наступил на отставленную в проход ногу Анатолия Семеновича…

Брусницын поморщился и с некоторым недоумением проводил взглядом настырного мужчину, признавая в нем вспомогательного рабочего Ефима Хомякова… Вот тебе на! Неужели и он собирается митинговать?

Брусницын вытер о брюки вспотевшие ладони… Надо решиться, думал он, если уж и этот… Иначе все может полететь к черту! Надо заявить о себе. Прямо и решительно. Иначе его не заметят, могут выдвинуть другого человека, хотя бы из института Истории могут пригласить. Кто теперь будет считаться с мнением бывшего заместителя по науке Гальперина? Никто! Надо действовать решительно… А ладони вновь покрылись потом, липким и холодным.

Брусницын вновь вытянул в проход ногу для удобства и полез в карман брюк, вытащил кошелек. То поднимая глаза, чтобы следить за происходящим у стола президиума, но вновь опуская, он считал деньги. Хорошо, что Зоя оставила ему двадцать пять рублей, отнести долг родителям. И своих было в заначке семь рублей. В сумме — тридцать два рубля… Надо еще одиннадцать, эх, черт… Такое может быть раз в жизни…

Тем временем Хомяков вскочил на возвышение.

— В чем дело?! — выкрикнул Мирошук. — Вам-то что здесь нужно?

— Скажу, скажу, — пообещал Хомяков и обернулся к залу.

Круглое лицо пылало фанатичным азартом… Все собрание он сдерживал себя. Иногда прорывало, и он выкрикивал что-то своим хриплым голосом. «Ну зачем тебе? — укорял он себя. — Жизнь тебя учила, дурака. Погонят из архива и все тут!» И лишится он варгасовской премии. Нет, после этого не погонят, перечил другой голос, испугаются. Таких везде пугаются. Гальперина — погонят, а меня — нет. Напрасно эта крикуха, Тимофеева, дунула отсюда, было бы ей уроком, а то небось считает меня последним человеком… Хомяков уже сталкивался по работе с начальницей, она ему выдала за небрежную транспортировку, грозила выгнать. Это воспоминание еще больше подтолкнуло Хомякова. Не выгонит теперь, не посмеет. У Хомякова будет верный козырь. Ве-е-рный! Испытанный годами! Ему, как недоучке истфака педагогического института, это известно. Конечно, Хомяков мог плюнуть и растереть, ну их! В тени спокойней, не обожжет. Да и сердце вот-вот выскочит, так весь и обмирает… Но ничего не мог с собой поделать Хомяков, Ефим Степанович. Ноги сами тянули его к председательскому столу.