Илья Штемлер - Архив

— А что сама ты думаешь? — тихо, словно их подслушивали, спросила Чемоданова.

Портнова пожала плечами и проговорила через долгую паузу:

— На тебя надеюсь… Ты так не выносишь Софочку, что эта неприязнь может подсказать правильный ответ.

— Или наоборот, — усмехнулась Чемоданова. — Какая тебе разница? Отвязалась от тебя Софочка, ну и ладно.

Портнова вскочила с кресла и заметалась по комнате. Высокая и плоская, от возбуждения она казалась еще более несуразной, словно на стиральную доску натянули старенький свитер.

— При чем тут это? — нервничала Портнова. — В архиве огромные ценности, сама знаешь. Для всяких шахер-махеров, связанных с коллекционерами. А тут я! Подниму скандал. Кому-то этот скандал ни к чему. Понимаешь?

Чемоданова смотрела на Портнову и с укоризной качала головой.

— Ты в своем уме? Неужели Софочка связана с жуликами?

Портнова остановилась над сидящей подругой. Черные нерасчесанные волосы Чемодановой волнами покрывали голову и сверху казались крупным каракулем.

— Ну… не впрямую с жуликами, — проговорила Портнова. — Просто ей посоветовали не раздувать кадило.

— За деньги, — подхватила Чемоданова.

— А почему нет? Ну почему нет?! — волновалась Портнова. — В жизни такое встретишь, ни один фантазер не придумает… А потом будем таращить глаза и признавать, что прохлопали.

— Сумасшедшая! — Чемоданова и сама вдруг разуверилась. Да, она не любила Софочку. Но ни на миг не сомневалась в ее порядочности. — Сумасшедшая… Графа Строганова оценили в тридцать пять рублей. Ну, так хотел заработать этот тип из ксерокопировала, подставил тебя, стервец… А ты заговор усмотрела. У тебя мания величия… Нашла с чем ко мне являться.

— С кем же мне советоваться, если не с тобой? — с обидой произнесла Портнова. — Сама ведь позвала.

Чемодановой было жаль подругу, вечно та влипала в какую-то историю.

— Шурочка, я жду гостя, понимаешь. Получилось неожиданно, понимаешь.

— Вот оно что? — расплылась Портнова. — Так бы и сказала.

— Я и говорю, — Чемоданова решала, с чего начинать, ведь осталось совсем мало времени до прихода Янссона.

— Тогда другое дело. Понятно… А когда он явится?

— Минут через сорок. У меня еще миллион дел.

— Все! Понимаю! Все! Дай я тебе помогу, — Портнова загорелась. — Приберу комнату, кругом такой кавардак, неудобно даже. А ты займись собой. Через полчаса я исчезну, засекай время, растворюсь, как с белых яблонь дым. Всё, всё! Начинаю. — И, не дождавшись согласия, Портнова поспешила в коридор за всем необходимым для быстрой уборки. Она знала эту квартиру, как свою. Нередко заходила просто так, послушать пластинки. Больше всего их объединяла музыка, в которой Портнова знала толк… Долгие годы Портнова работала у Шереметьевой, в отделе использования, потом, соблазненная более высокой зарплатой, ушла к Тимофеевой, в отдел хранения, как-никак пятнадцать рублей в месяц не пустяк.

— Хорошо, что я нагрянула, да? — Портнова воротилась в комнату со щеткой и тряпкой. — Хорошо, верно? А что ты наденешь? Серый костюм? Он тебе идет… Слушай, а кто он такой?

— В архив приехал, к нам. Из Швеции, — без особой охоты ответила Чемоданова.

— Хорошо вам, в читальном зале, людей видите, — помедлив, ответила Портнова. — А мы… глядеть друг на друга уже не можем… Слышала, какую свару Женька Колесников затеял? Против самой Софочки пошел. И нас к директору тягали, на допрос. Тип какой-то приехал из Москвы, все дознавался — что и как… Весело.

Чемоданова молча достала из ящика немудреную косметику, решая, с чего начать. Она редко пользовалась косметикой. И дорого, и ни к чему при такой коже, как у нее. Может быть, тон наложить, и то чуть-чуть.

— А где Вовка? — спросила она.

— Черт его знает, — Портнова приступила к уборке. — Сидит у кого-нибудь. Слава богу, не вертится под ногами… Надо успеть к приходу твоего гостя.

Но Портнова не успела. Раздался дверной звонок. Ровно три коротких, каких-то мужских сигнала.

Янссон сидел на табурете, прямой и строгий. Темно-синие брюки в цвет голубоватого капитанского пиджака были немного забраны на коленях, показывая серые в искорку носки. Яркий галстук подпирал суровый кадык.

«Индюк, хотя бы улыбнулся ребенку», — думала Портнова, пытаясь просунуть в рукава Вовкины руки.

Вовка вырывался и вопил. Ему не хотелось уходить, здесь все водили его из комнаты в комнату, угощали всякой вкуснятиной, даже этот хмырь, Сидоров, налил стакан молока с сухариком. А что дома? Четыре стены и несколько ломаных игрушек.