Илья Штемлер - Архив

Чемоданову тронула наивность суровой Софочки. Как получилось, что такое кроткое с виду существо постоянно вызывало брожение в архиве? Сидит рядом, словно мама. Или бабушка…

Чемоданова как-то отдалилась от своих родных. После окончания школы в Хабаровске она уехала учиться «в Европу», закончила пединститут, да так и осталась в славном городе Л., вдали от Хабаровска, на долгие годы. Билеты до Хабаровска дорогие, а отпуск короткий. За все время только раз позволила себе такую роскошь. И убедилась, что родители не очень пекутся о ней. Среди своих пятерых братьев-сестер она отрезанный ломоть. Нет, вражды не было, наоборот, ей радовались. Но уехала и… все по-прежнему, даже поздравительные открытки стали редкостью.

— У вас мать-отец живы? — Тимофеева словно угадала ее мысли.

— Да, — улыбнулась Чемоданова. — В Хабаровске живут. Что это вас заинтересовало?

— Вспомнила сына Гальперина, — вздохнула Тимофеева. — Несправедливо, несправедливо. Родители — заложники своих детей.

— Несправедливо другое. Люди поставлены в условия, когда родители стали заложниками детей, так точнее.

— Возможно. — Тимофеева все оглядывала идущих со стороны архива, нет ли среди них знакомых лиц. — Не вернуться ли нам обратно?

— Вы — славный человек, — сердечно произнесла Чемоданова.

— Уже слышала сегодня, — ворчливо и не без кокетства ответила Тимофеева.

— Нет, нет. На самом деле. Я вас, в сущности, не знаю. Работаем вместе столько лет.

— Еще бы! Из другого стана… Ладно, ладно. Я разная — и рябая, и гладкая. — Из-под вязаной шапочки Тимофеевой выпала шоколадная прядь, просеченная бледно-красными нитями.

«Господи, она красит волосы хной?» — почему-то удивилась Чемоданова и улыбнулась про себя.

— Хочу задать вам вопрос, Софья Кондратьевна.

— Насчет Шуры Портновой?

— Да… Эта история нас обескуражила.

— Что думает обо мне ваша Шереметьева, меня мало волнует…

И Тимофеева рассказала о том, как ее вызвал директор. В кабинете кроме директора находился мужчина, который представился следователем. Он предложил Тимофеевой не привлекать внимания к магазину «Старая книга». И в частности, оставить в покое Шуру Портнову. В детали он не посвящал, лишь отметил, что со стороны Портновой была проявлена банальная служебная халатность, не более. Просил лишних вопросов не задавать, а главное — оставить в покое Портнову, во избежание ажиотажа вокруг букинистического магазина…

— Видно, они раскручивают какой-то криминал, а тут мы с Шурой возникаем, можем вспугнуть, — закончила свой рассказ Тимофеева.

Бесформенные широкие губы ее кривились. Подобное происходит, когда видишь что-то неприятное, но крикнуть нельзя, стыдно.

Такой она и запомнилась Чемодановой.

Она сидела тихо, сливаясь с покоем комнаты. Казалось, тело разъялось на множество частиц, перемешалось с каждым предметом, что уплыл в темноту, и лишь стыд, испуганный и жаркий, все не проходил, захватив ее целиком, и материализовался, принимая форму головы, рук, плеч… «Интересно, — вяло подумала Чемоданова. — Вернулась Софочка на собрание?» — она вновь вспомнила окрашенные хной волосы Тимофеевой и улыбнулась.

За стеной послышались шаги. В дверь постучали.

— Ниночка! Вы покажетесь доктору? — послышался голос Майи Борисовны. — Он уходит.

Чемоданова не ответила. Голоса за стеной еще немного потолкались, хлопнула входная дверь, тряхнув волной перегородку.

И вновь тягучая задумчивость сковала Чемоданову. Как ей было поступить тогда, среди взбудораженной толпы? Честно говоря, на какое-то мгновение и ей самой казалось: неспроста раздухарился народ. Возможно, не отъездом сына Гальперина был возбужден, а самим Гальпериным. Когда еще представится возможность куснуть этого гордеца, с его острым языком и высокомерием… Мысли накатывались и уходили, растворялись… Облик гневной Насти Шереметьевой сменился унылой фигурой Жени Колесникова. Удрученный Гальперин теснил притихшую, почти элегическую Тимофееву… В памяти возникали черты Шуры Портновой, Мирошука, следователя, шведского гражданина Янссона, бабки Варгасовой…

Несколько раз сознание прояснялось. Сквозь дрему доносился звонок телефона и голос Майи Борисовны сообщал кому-то, что Чемодановой дома нет, когда придет — неизвестно.

Собравшись, Чемоданова поднялась с кресла. Есть не хотелось. Только спать. Надышать тепло в подушку, прижаться щекой и уснуть…

Первой назавтра позвонила Шереметьева. «Почему не пришла на работу? Заболела?» — спросила Шереметьева. «Нет. Не хочу никого видеть, — ответила Чемоданова. — Никого. А тебя в особенности!» — «Ты с ума сошла! — растерялась Шереметьева. — Это прогул!» — «У меня есть дни в счет донорства. Впрочем, мне все равно!» — Чемоданова повесила трубку.