Илья Штемлер - Архив

Тимофеева, наклонившись, заспешила следом за пятящимся фургоном, ладошкой сгоняя грязь с дощечки номера. Водитель поддал газ, и фургон отпрянул от Тимофеевой. Так она и осталась, с опущенной к земле ладонью.

— Ничего, ничего! Я все разглядела, — Тимофеева погрозила водителю перепачканным кулачком и добавила вполголоса: — Твое счастье, что я ничего не разглядела.

Чемоданову душил смех.

— Точно наш Колесников, — ворчала Тимофеева, вытирая ладонь платком. — Такой же охламон.

«И вправду, чем-то похож на Женьку», — подумала Чемоданова, зябко пожимая плечами.

— Такой же безалаберный дурень, — повторила Тимофеева. — Обязательно задавит кого-нибудь… Гляди, гляди, включил все лампочки с перепугу! — с детской радостью воскликнула она.

Фургон удалялся, тускнея габаритными огнями, хотя еще было достаточно светло.

Но настроение у Тимофеевой переменилось. Случай с фургоном, казалось, встряхнул ее, подвел к черте, переступив которую она превращалась в привычную Софочку.

— Самонадеянный гордец, — произнесла она, догоняя Чемоданову широким шагом. — Он всегда был гордецом.

— Кто, Колесников? — удивилась Чемоданова.

— При чем тут Колесников? Я говорю о Гальперине.

Весь дальнейший разговор строился подобно игре в бадминтон, касаясь то Колесникова, то Гальперина. Следить за репликами Софочки было довольно утомительно.

— Когда я узнала обо всем, я ему сказала: Илья Борисович, это не ваше дело. Вы потеряете здоровье. «Мой сын, мой сын!» Какой он вам сын? Биологически — да, а по близости души? Можно иметь детей и в то же время их не иметь… Аркадий годами не испытывал желания видеть отца. Гальперин мне рассказывал, да и сама знаю, через общих знакомых. Аркадий вспоминал отца от случая к случаю. Отец болел три месяца, кто его навещал? Я и еще несколько друзей. Однажды прихожу, он улыбается счастливо. В чем дело? Аркадий забегал, говорит. Потом узнала, что сынок явился денег просить, машину покупал, денег не хватало. И опять как в воду провалился.

Тимофеева остановилась, придержала Чемоданову за рукав. И прохожие их обходили.

— Понимаю, Женя Колесников. Тому действительно трудно. Дома сложности с теткой, зарплата небольшая… Но Аркадий? Дед и бабка со стороны матери — обеспеченные люди, единственный внук. Да и сам на ногах крепко стоит, способный инженер… И — на тебе, выставил отца! Представляю, что там сейчас делается, на собрании… Вы, судя по всему, не до конца отсидели?

— Да, я ушла. — И Чемоданова рассказала о том, что произошло на собрании. — Я ушла, когда на сцену полез подсобный рабочий Хомяков. Не выдержала.

— Батюшки?! — удивилась Тимофеева. — И этот?! Откуда он взялся, интересно? Я с Хомяковым уже познакомилась — привез дела, свалил на подоконнике. Сама знаешь: если дела оставлены в случайном месте, они пролежат там неучтенными до всемирного потопа. Выдала я тому Хомякову по первое число. Но разве уследишь?…И он, значит, накинулся на Гальперина?

— Накинулся. И я ушла.

— Предупреждала я Гальперина, что полезут из всех щелей. И полезли. Почему я тогда вышла к трибуне? Колесникову ответить? От Шереметьевой отбиваться?! Смешно! Хотела хоть чуть-чуть отвести удар от Гальперина. А, что и говорить?!

Дом, мимо которого они шли, выставил на улицу влажную серую стену, в трещинах которой змеился мох и рыжели застарелые потеки. Грубая скамейка, сколоченная сердобольным умельцем, стояла неокрашенная, стыдливо, по-деревенски прижимаясь к стене…

— Посидим? — неожиданно предложила Тимофеева и, не дожидаясь согласия, остановилась, подобрала полы пальто и опустилась на скамейку. Чемоданова присела рядом.

— Ноги что-то… в лодыжках ноют. Купила сапоги, но никак не привыкну, просто беда, — вздохнула Тимофеева. — Прав Колесников, на пенсию пора выметаться.

— Что вы?! — искренне воскликнула Чемоданова. — Вы заряжены здоровьем.

— Только на поверхности, — усмехнулась Тимофеева. — Что-то вроде из области физики… А Колесников, я вам скажу, — не ожидала от него такой прыти. Возмущалась этим письмом, а послушала сегодня и подумала: не каждый решится на подобное в наше время, уверяю вас. Кстати, говорят, он влюблен в вас, ходят слухи.

— Ну, что вы, — вплетая какую-то ерническую интонацию, произнесла Чемоданова. — Так сразу и влюблен!

— Да, да… Я слышала. А что? На сколько он младше вас?

— Не знаю, — обескураженно ответила Чемоданова. — Мне тридцать четыре.

— А ему двадцать семь… Да. — Тимофеева сразу и не решила — большая разница или нет. Она искоса оглядела Чемоданову и милостиво улыбнулась, словно позволяла Чемодановой не обращать внимания на такую чепуху.