Франс Бенгстон - Викинги

— Давно я не видел танцовщиц,— сказал Орм,— с тех пор, как служил у Аль-Мансура. Но думаю, что никогда не видел ничего более красивого, чем они.

— Их надо судить не по внешности, а по тому, как они танцуют,— сказал Фелимид.— Но костюмы их я разрабатывал сам, и думаю, что они приятные.

Вместе с танцовщицами были два мальчика такого же возраста, которые сидели на корточках и дули в трубки. Когда началась музыка, девушки стали кру­житься в свете факелов в такт ей, извиваясь, подпрыгивая и вертясь на одной ноге, так что все, кроме Фелимида, были очарованы. Когда они остановились, раздались громкие аплодисменты, и они обрадовались когда увидели, что и чужеземцам, по-видимому, тоже понравилось их выступление. Тогда они робко посмотрели на Фелимида. Он кивнул им, как будто удовлетворенный, и повернулся к Орму.

— Я не могу сказать им, что я думаю на самом деле,— объяснил он,— потому что это сильно расстро­ит их, а вместе с ними и все племя. Тем более, что сегодня они старались изо всех сил в присутствии незнакомцев. Но музыканты беспокоят меня еще боль­ше, чем девушки, хотя они — рабы-хазары, которым предоставлено много свободного времени для практи­ки, а хазары известны, как умелые музыканты. Но, по-видимому, такая репутация не заслуженна.

Девушки вновь стали танцевать, но через некото­рое время Фелимид сердито закричал им, чтобы перестали.

— Я рад, что этого не видит мой брат Фердиад,— сказал он Орму,— у него был более тонкий вкус, чем у меня.

Он что-то сказал музыкантам, и один из них подо­шел и отдал ему свою свирель.

Когда Фелимид коснулся ее губами, казалось, в нее вселилось колдовство. Было впечатление, что он вы­дувает из нее радость и счастье, шутки и смех, кра­соту женщин и блеск мечей, утренний блеск, озера и ветерок, шелестящий весенней травой. Черноволосый и Ульф сидели и раскачивались взад-вперед, как будто им трудно было усидеть на месте, два вождя, сидев­шие по бокам от Фелимида, покивали почтительно и заснули. Патцинаки топали ногами и хлопали в ладо­ши в ритм музыке, некоторые смеялись, другие — плакали, а танцовщицы двигались будто в трансе от музыки фелимидовой свирели.

Наконец, он отнял свирель от губ и с довольным видом почесал свои большие уши.

— Бывало, я играл и хуже,— сказал он.

— Я уверен,— сказал Орм,— что в мире до сих пор нет мастера, который мог бы сравниться с тобой, Неудивительно, что эти люди обожествили тебя с самого первого твоего появления среди них. Но ни один человек не в силах понять, как ты можешь получать такую музыку из такой простенькой дудочки.

— Это исходит из доброты дерева, из которой сделана свирель. Если свирель сделана, как надо,— сказал Фелимид,— эта доброта открывается, когда на свирели играет человек, обладающий такой же добро­той в душе, а также терпением отыскивать секреты, сокрытые в свирели. Но в душе у него не должно быть дерева.

Писец Фасте подбежал и упав на колени, стал умолять Фелимида одолжить ему свирель. По щекам его текли слезы.

— Зачем она тебе? — спросил Фелимид.— Ты умеешь играть на ней?

— Нет,— ответил писец.— Я — государственный служащий, работаю в департаменте налогов. Но я научусь. Я хочу остаться с тобой и играть на свирели.

Фелимид отдал ему свирель. Он поднес ее ко рту и начал дуть. Ему удалось выдуть только слабый скрип и больше ничего, и патцинаки схватились за животы от смеха на его потуги. Он продолжал дуть лицо его побледнело, глаза выпучились, а Фелимил серьезно смотрел на него.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил он. Писец возвратил ему дудочку. Сотрясаясь в рыда­ниях, он ответил:

— Я вижу только то, что ты недавно играл. Фелимид кивнул головой:

— Можешь остаться,— сказал он.— Я буду учить тебя. Когда я закончу обучение этих девушек, я научу тебя играть так, что ты будешь играть перед самим императором. Можешь оставить свирель себе.

Так закончился вечер, а на следующее утро Фели­мид поехал с гостями к кораблю в сопровождении большой группы патцинаков. Но перед тем как покинуть его, они все получили от Фелимида подарки. Орму, Черноволосому и Ульфу он подарил по ножу с золотой насечкой на рукояти и с серебряными ножнами, а для Йивы передал тюк китайского шелка. Они поблагодарили его за подарки и подумали, что жаль, что у них нет ничего, что можно было бы передать ему в знак дружбы.

— Мне доставляет удовольствие немного вещей,— сказал Фелимид,— и золото и серебро не входят в их число. Поэтому ничего не значит, что у вас нечего мне подарить. Мне не нужны подарки, чтобы быть уверен­ным в вашей дружбе. Однако есть одна вещь, которую мне хотелось бы иметь, если только у вас будет воз­можность послать ее мне. Твои большие собаки еще живы?