Халлдор Лакснесс - Салка Валка

— Да, Гвендур, один старик сказал как-то: мало радости сознавать, что ты всю жизнь денно и нощно гнешь спину только затем, чтобы голодным и голым отправиться в преисподнюю.

— Не думай, что я хочу упрекнуть кого-нибудь. И меньше всего, конечно, нашего создателя, — сказал кадет Гудмундур Йоунссон. — Что говорить, он всегда был милостив ко мне и к нашему местечку. Все забыли наш поселок, а он по крайней мере помнил о нас и послал сюда благословенную Армию спасения и превратил наше местечко в землю обетованную. Не его вина, что Армия принесла нам только беду. Все может принести беду, как говорят люди. И прекрасное, и низкое.

— Да, — задумчиво согласилась девушка. — Никогда не знаешь, откуда придет беда.

— Что касается меня, то мне не на что жаловаться. Сетовать на судьбу было бы несправедливо с моей стороны. Ко мне все хорошо относятся, жена шорника даже дала нам посевного картофеля для нашего огородишка. Мне стыдно признаться, но свой посевной картофель нам пришлось съесть. Ты же знаешь, старуха была очень плоха. Одной ногой стояла в могиле. У меня не было другого выхода, и я стал давать ей по картофелине. После этого она поправилась. Вдвоем мы получаем пенсии тридцать крон в год. Благодаря этому мы еще не сели на шею прихода. Так что нам не на что роптать. — После короткой паузы он добавил: — Само собой разумеется, что после того, как цена на табак подскочила до десяти крон за пачку, от нашей пенсии не так уж много остается.

Салка Валка смущенно смотрела на своего гостя. Глаза у него были выцветшие, руки дрожали, а на кончике носа висела большая прозрачная капля. Он окинул взглядом ее комнату. При жизни стариков здесь была кухня, но теперь печку убрали. Салка Валка пользовалась примусом. На месте печки стоял красивый комод, на нем фотографии в рамках. На стене висела картина, изображающая лес где-то в чужих краях. Тут же висел красивый календарь. В комнате стояли два полированных стула, купленных в магазине.

С такой же почтительностью старик оглядел саму девушку. Ее коротко подстриженные волосы, коричневый свитер, плотно облегающий фигуру, серые брюки, несмотря на воскресный день, лучистые голубые глаза и полные губы. Вероятно, рядом с ней он показался себе совсем ничтожным и, сокрушенно покачав головой снова принялся за свое:

— Я всегда говорил, и никто меня не переубедит, — приехать сюда с Севера, в это заброшенное местечко, бедной маленькой девчонкой, а теперь иметь свой дом огород, да еще владеть лодкой на паях — я не говорю уж об этом комоде, по-моему, это самый красивый комод в поселке, — все это превосходит человеческое понимание. Что и говорить, кадет Гудмундур Йоунссон не чета тебе.

— Что-то другое у тебя на уме, дорогой Гвендур. Ты не за тем пришел, чтобы рассыпаться в комплиментах перед такой безбожницей, как я. Видишь, я даже в воскресенье щеголяю в брюках.

— Чудесная весенняя погода на дворе, — уклончиво ответил гость и после короткой паузы добавил: — Что касается христианской веры, то я всегда был такого мнения, что ты превзошла всю молодежь в поселке, как парней, так и девчат, — независимо от того, что ты носишь. Я в этом твердо убежден, и никто меня не переубедит. У нас в поселке давно уже нет Армии спасения, и многим можно простить, если у них нет такой твердой веры, как прежде.

— Ты забыл, что у нас есть новый пастор, — сказала Салка Валка.

— Я могу сказать тебе, что я думаю о новом пасторе. Он такой же обыкновенный человек, как все мы, грешные, и его жена тоже. Ей даже никогда не приходит в голову предложить бедняку чашку кофе. Я знаю от своей внучки — она конфирмовалась на пасху, — что пастор не учит детей многому из того, что необходимо знать для спасения души. Мне точно известно, что он даже не объясняет им, какой высоты был крест, на котором распяли Иисуса, не говоря уже о его ширине. Разве это можно назвать обучением? Что бы сказал на это наш благословенный старый пастор, если бы он был жив?

— По твоему носу вижу, Гвендур, что твоя табакерка пуста, — сказала Салка Валка, желая переменить разговор. Едва только она произнесла эти слова, как прозрачная капля, висящая на кончике носа старика, упала на пол.

— Боже милостивый, да у меня и крошки не было уже целые три недели.

— Как-нибудь мы это устроим, Гвендур, — сказала Салка, подражая Йохану Богесену. — Нельзя сидеть сложа руки и смотреть, как погибают твои друзья без понюшки табака. Надеюсь, я смогу что-нибудь подбросить тебе.

— Да нет, зачем же, — возразил кадет Гудмундур Йоунссон, а после минутного размышления добавил: — Я тут задумал одно дельце, только не знаю, что из этого выйдет.