Нацумэ Сосэки - Мальчуган

– Ну-ка чашечку!

– Я говорю – выпей, а ты…

Мне становилось скучно. Я пошел в уборную и при свете звезд стал смотреть на сад, разбитый в старом стиле. В это время сюда же пришел «Дикообраз».

– Ну, как тебе моя речь?… Понравилась?

Это было сказано с торжеством.

– Да, очень… только вот одно место не понравилось. Услыхав, что у меня есть какие-то возражения, он

спросил:

– Что же тебе не нравится?

– А вот что: «в Нобэока нет таких наглых франтов, которые с милым видом обманывают людей…» – так ты, кажется, сказал?

– Ну и что?…

– Это слишком мало, сказать только «франт»!

– Так как же еще-то назвать?

– Наглый франт, мошенник, проходимец, волк в овечьей шкуре, жулик, дрянь, шпион, гавкающий пес! – вот как его нужно было обозвать!

– Ну, знаешь, мне всего и не выговорить! Но смотри-ка, как ты здорово говоришь! И как много слов таких знаешь! Чего же ты сам не выступил?

– Да видишь ли, я хотел эти слова во время драки в ход пустить и предусмотрительно оставил их про запас. А для речи это не годится. – Вот оно что! Но все-таки болтать ты можешь… А ну-ка повтори еще разок!

– Сколько угодно! Понравилось? Ну слушай: мошенник, проходимец…

Только я начал, как на веранде послышалась возня и, пошатываясь, вылезли двое.

– Господа! Куда же это годится? Почему вы сбежали? Не пущу… Э, пойдем выпьем! «Проходимец»… интересно! «Проходимец»… – это чудно! Давайте-ка выпьем!… – И они потащили нас с «Дикообразом».

Вообще-то они шли в уборную, но были до того пьяны, что, наверно, забыли пойти, куда им было нужно, и принялись тащить нас. Видно, пьяный всегда хватается за то, что ему попадается на глаза, и тут же забывает, за чем раньше шел!

– Эй, господа! Проходимцев притащили!… Дайте-ка им выпить! Напоите допьяна этого мошенника! Не улизнешь от меня!…

И чтобы я не мог улизнуть, меня притиснули к стене. Озираясь по сторонам, я заметил, что на всех столиках уже не было ни одного нетронутого блюда с закуской и моя доля была начисто съедена. Нашлись же ловкачи – свое съели и все вокруг опустошили!

Директора нигде не было видно, наверно он незаметно ушел домой.

В этот момент послышалось:

– Здесь банкет? – и вошли три или четыре гейши.

Я даже слегка удивился, но так как я был прижат к стене, то лишь глядел, не шевелясь.

«Красная рубашка», который до сих пор сидел, прислонившись к колонне, и с довольным видом держал в зубах свою янтарную трубку, вдруг встал и направился к выходу. Одна из гейш, смеясь, поклонилась, идя ему навстречу. Это была самая молоденькая из всех и самая хорошенькая девчонка. Издали не слышно было, что она сказала, и я уловил только что-то вроде «ах, добрый вечер!» Но «Красная рубашка» прошел с видом, как будто незнаком с ней, и больше не показывался. Очевидно, он тоже ушел домой, вслед за директором.

С появлением гейш сразу сделалось веселее, со всех сторон неслись ликующие возгласы. Стало очень шумно. Начались разные игры. Восклицания играющих были так громки, будто здесь, в зале, проводились занятия по фех-тованию. Некоторые затеяли игру в кэн [43]. Игроки выкрикивали: «Четыре!» – «Восемь!…» – лихорадочно выкидывая то одну, то другую руку. Это получалось у них куда лучше, чем в кукольном театре. В дальнем углу кто-то крикнул:

– Эй, дайте сакэ! – и, показывая пустую бутылочку, повторил: – Сакэ! Сакэ!…

Кругом стоял невероятный шум и гам. Среди всего этого разгрома один только человек чувствовал себя неловко, он сидел опустив глаза и погрузившись в раздумье. Это был «Тыква».

Прощальный банкет был устроен из-за него. Но это вовсе не означало, что все огорчены его отъездом, – нет, все пришли, чтобы выпить и повеселиться. И только ему одному было горько и неловко. Такие проводы лучше бы вовсе не устраивать!

Потом стали петь низкими, грубыми голосами, и каждый свое. Одна из гейш подошла ко мне и спросила:

– Почему же вы не поете? – в руках она держала сямисэн [44].

– Я не пою, – ответил я, – ты спой сама. Она спела одну песню, а потом воскликнула:

– Ох, устала!…

– Устала, ну так пой что-нибудь, что полегче.

Но тут вмешался Нода, который как-то незаметно подошел и сел рядом с нами.

– Судзу-тян [45], когда я подумал о том, что ты, наконец, встретилась с тем, с кем так хотела встретиться, а он сразу ушел, – мне стало жаль тебя… – сказал он, подделываясь под завзятого балагура.

– Не понимаю, – сдержанно ответила гейша.

Нода, не обращая внимания на ее тон, затянул неестественным голосом, подражая гидаю [46]: