Так в сложной литературной борьбе своего времени Нодье в конечном итоге всегда оказывался в стороне. Будучи одним из зачинателей романтического направления во французской литературе, он не вошел ни в одну из литературных группировок, так и оставшись, по остроумному выражению одного исследователя, «на опушке романтизма».
Но, несмотря на самые, казалось бы, неожиданные повороты своего творческого пути, несмотря на все свои ошибки и заблуждения, Нодье всегда искренно и страстно стремился противостоять антидемократической и антигуманистической реакции своего времени. Через всю свою жизнь пронес он нетронутыми светлую, хотя и наивную веру в «доброго человека», непримиримость к социальному неравенству, мечты о социальной гармонии — высокие идеалы, унаследованные им от философии просветителей, на которой он был воспитан.
Говоря о Шарле Нодье как о художнике, нельзя не отметить одной характерной черты всего его творчества: будучи во французской литературе своего времени несомненным новатором, он нередко выступает в «иноземном» для нее обличье, в роли проводника тем и мотивов, почерпнутых в других литературах. В этом сказалось некоторое своеобразие его восприятия мира. Всю свою жизнь так или иначе связанный с книгой, Нодье был человеком чрезвычайно «литературным». Творчество писателя, как мы достаточно хорошо убедились в этом, знакомясь с его биографией, без сомнения прежде всего питалось реальной действительностью, но действительность эта порой воспринималась им сквозь призму других литературных произведений. Отсюда стремление прибегать для выражения чувств и дум своего времени к уже существующим литературным образцам. Это не было простым подражанием. Сент-Бёв совершенно прав, утверждая, что влияние иностранных авторов на Нодье было «скорее видимостью, нежели действительностью». Вводя, например, во французскую литературу образ гетевского «Вертера», писатель видит в этом герое «самый полный и самый законченный тип молодого человека нового столетия». Тот же Сент-Бёв шутливо замечает по этому поводу, что если бы «Вертер» не был написан, Нодье, пожалуй, пришлось бы сочинить его. В так называемых «вертеровских» романах Нодье — «Изгнанники» и «Живописец из Зальцбурга» — трагедия чистой, бескорыстной души, гибнущей в условиях невозможности осуществить свои естественные влечения, перенесена в совершенно иные, нежели в романе Гете, новые исторические условия. «Мировая скорбь» молодого бюргера, томящегося среди «блестящего убожества» дворянского общества, оборачивается трагедией юноши, изгнанного революцией. В «Живописце из Зальцбурга» трагедия эта дана, правда, в абстрагированном виде. Герой романа — баварец Карл Мюнстер — не дворянин и изгнан не революцией, но он изгнанник, жертва неких политических событий, обусловивших его трагедию.
Нодье постоянно и настойчиво подчеркивает свою зависимость от романа Гете. Больше того, «Страдания молодого Вертера» — настольная книга многих его героев, в которой они узнают мысли и чувства своего поколения, «друг», с которым они никогда не расстаются. Любопытно отметить при этом, что в написанной почти одновременно с «Изгнанниками» новелле «Последняя глава моего романа» Нодье рисует пародийный портрет «светского Вертера», зло высмеивая внешнее увлечение «вертеризмом» в предреволюционной Франции.
Связь Нодье с современной ему зарубежной литературой не ограничивалась ассимиляцией готовых, канонизированных литературных образцов. Широко осведомленный в современной ему литературной жизни других стран, — чему немало способствовали и его профессия библиотекаря и его скитания вне Франции, — Нодье с удивительной чуткостью умел угадать едва только намечающиеся тенденции, уловить то новое, что рождалось в литературах Англии и Германии, и первым откликнуться на него. Известный датский критик Георг Брандес, говоря о Нодье, отмечает, что больше всего поражает его в этом писателе способность «за 10–20 лет опережать литературные события». Действительно, будучи, по выражению одного современника, «барометром литературной погоды Европы», Нодье как бы пролагал во французской литературе новые пути, нередко вводя в нее новые мотивы и новых героев задолго до того, как они начинали входить во Франции в литературный «обиход». Задолго до появления «Гузлы» Мериме Нодье вводит во французскую литературу тему «западных славян». За несколько лет до всеобщего увлечения Гофманом обращается он к фантастике. Почти одновременно со Стендалем открывает «итальянский характер». Достаточно ярким примером такого «опережения» является, наконец, тот же «Жан Сбогар». Написанный в 1812 году без прямого влияния Байрона, но при той же «литературной погоде», он зачислен при своем появлении в категорию «байронических» произведений, ибо для французской литературы кажется явлением неорганическим. А спустя десять лет, в пору Июльской революции, образ романтического разбойника, самоотверженного защитника слабых и угнетенных, становится своего рода типической фигурой в произведениях романтиков; и Эрнани у Гюго и Антони в одноименной драме Дюма являются своего рода потомками Жана Сбогара.
Читать дальше