Роберт (2) Стоун - В зеркалах

— Мне хотелось бы узнать, какая разница между улицей с людьми и улицей, на которой нет людей.

— Очень тонко,— сказал Рейнхарт.— Очень похвально.

— Очень необходимо,— сказал Рейни.

Рейнхарт проводил его до лестничной площадки и вернулся к кастрюле с шипучкой.

Рейни поднялся к себе и положил остатки мороженого в холодильник. Потом он лег на кровать и стал думать о злобных насмешках, которым он подвергся внизу. Он поднял левую руку и внимательно осмотрел ее бледную кожу и вены — в его сознании всплыло слово «отталкивающий».

Где-то в ходе событий он утратил элементы, необходимые для контакта с людьми. «А вернее,— подумал он,— просто их отбросил». И стал, как ему однажды сообщил врач, настоящим обвинителем.

Рейни встал и вышел на балкон.

В Пуэрто-Морено он жил в бунгало на краю зеленой пропасти; далеко внизу под его домом на берегу коричневой реки была каменоломня. Верхняя улица его barrio [11] Квартала (исп.). кончалась обрывом; по краю обрыва тянулась проволочная изгородь, которую Рейни поставил вместе с мулатом по имени Родригес. Они поставили ее для того, чтобы дети больше не падали с обрыва.

Дети играли у сточных канав, по которым струились нечистоты, гнилыми водопадами клубясь по склонам, и дети пели «Лос чимичи-митос». Рейни постукивал по перилам балкона и улыбался про себя.

Из детей barrio он организовал баскетбольную команду и добился от нефтяной компании разрешения тренировать ее на стадионе Образцовой Деревни, выстроенной компанией.

Администрация компании тоже не слишком его жаловала, подумал он с гордостью.

Как-то вечером команда Рейни встретилась с юношеской командой Образцовой Деревни и победила; в его команде играли двенадцатилетние ребята, питавшиеся одними печеными бананами, многие из них ночевали на городских улицах, подложив под голову ящик с сапожными щетками.

В этот вечер Рейни и его команда возвращались домой, на гору в кузове грузовика, принадлежавшего компании. Ребята хвастали насвистывали, снова и снова обсуждали наиболее удачные свои броски, а грузовик трясся по змеящейся разбитой дороге. С каждым головокружительным поворотом огни вышек и поселков компании становились все меньше. Они пели и глядели вниз, на нижний мир, с презрением.

«Ai, pobrecitos» [12] Ах, бедняги (исп.). ,— думал Рейни.

Человечность. Тогда он был живым.

«Вар,— подумал он,— отдай мне мою баскетбольную команду» [13] По преданию, император Август, получив известие о гибели в Тевтобургском лесу трех легионов, которыми командовал Вар, воскликнул: «Вар, отдай мне мои легионы» .

Жизнь, жизнь. Он не мог с ней расстаться.

Утром, еще до десяти, Джеральдина встала и отправилась за покупками к Швегмену на автобусе, ходившем до Френчмен-стрит. Рейнхарт лежал в постели, то просыпаясь, то снова погружаясь в сны. Жаркий, раздражающий солнечный свет добирался до его глаз сквозь цветную клеенку на окне: он пробуждался, но через секунду сознание его затуманивалось, и он снова впадал в зыбкое забытье. За последние месяцы он привык к такому утреннему процессу — это было обычное и нормальное состояние, которое завзятые пьяницы называют «кино». Оно осложняло утро, но выхода не было — только новые пробежки к тому, что лежало по ту сторону черты.

Рейнхарт слез с кровати и поплелся в жаркую сверкающую кухню взять бутылку с виски. Виски оставалось на самом донышке. Он вылил его в стакан и добавил ледяного апельсинового сока из холодильника. Он открыл жалюзи на балконе, но не ощутил ветра, которого ждал. Улица внизу была пустой и как будто мокрой от дождя, но солнце стояло в зените, и ветра не было. Он глядел на улицу, слушал жужжание мух и цоканье копыт — где-то за углом ехал конный фургон. Его лицо раскраснелось от виски и горело, сердце билось слишком уж часто, дыхание было быстрым и неглубоким. Он вспотел. Закрывая глаза, он видел белые молнии.

Он вернулся в комнату, включил кондиционер и сел допивать виски с апельсиновым соком.

«Еще немного,— сказал он себе,— и будет уже патология». Предательницы-ночи, Он мог лечь с Джеральдиной в кровать, мог забыться в изгибах ее тела, в нежных ласках — единственном отдыхе, который он еще находил в постели,— в том, как он успокаивал ее и вел ее за собой (она была такой нежной: всегда казалось, что она вот-вот отступит, боясь, что ей причинят боль, и она вздыхала от изумления, когда этого не случалось), а потом почти всегда засыпал. Но через какое-то время — он никогда не знал, сколько времени прошло,— он просыпался. И оставалось только крепиться, дожидаясь, когда начнется спектакль. Это, конечно, бывало с ним много раз и прежде — когда он бродяжничал или когда ему не удавалось раздобыть выпивку. Это приходило всегда, как бы пьян он ни был,— не видения, или шекспировские знамения, или что-то его личное, важное только для него одного. Он прекрасно знал, что для всего этого существуют названия — «кино», «спирашки», «белые молнии». Но это не была неведомая страна, это была патология.