Роберт (2) Стоун - В зеркалах

Вернись же к той, кем ты любим,

Иль в бездне жизни сгинешь ты,

И сгинут в клубах черных туч

Твои заветные мечты.

Рейнхарт наклонился к ней и несколько раз провел ладонью перед ее глазами. Она ни разу не мигнула.

— Филомена,— спросил он,— тебе нехорошо?

«Вечер сочувствия,— подумал Рейнхарт.— Все мы интересуемся, не худо ли нам. И все чувствуем себя великолепно, все просто вышли погулять».

— Ты можешь встать, девочка? — спросил он у Филомены. Филомена оперлась на его руку и встала, по-прежнему глядя за грань зрения.

— Я их дразню,— сказала она.— Взяла и спряталась, Она шагнула вперед и присвистнула от боли.

— Плевать,— сказала она.— Вернитесь к тем, кто любит вас, друзья.

— Ты поешь очень хорошо,— сказал Рейнхарт.

Он вложил ей в руку два доллара и минуту-другую смотрел, как она, смеясь и посвистывая, брела к Ройял-стрит.

Лифтами в сияющем новеньком вестибюле управляли молодые люди в вискозных костюмах — судя по их виду, им, пожалуй, пришлась бы по вкусу военная муштра; к их лацканам были приколоты значки с орлом и молнией. Молодого человека за столом справок Рейнхарт помнил еще по Химической компании Бинга.

— Добрый вечер, мистер,— сказал молодой человек, нажимая кнопку.

Рейнхарт сказал ему «добрый вечер» и вошел в коридор, где находились студии. Из аппаратной вышел Джек Нунен с папкой, набитой текстами, и отвесил ему восточный поклон.

— Бингемон желает видеть вас завтра, Рейнхарт, старый друг. Он по-прежнему в восторге от вас.

— Тут мой родной дом,— сказал ему Рейнхарт.— И он мой любимый папочка.

В аппаратной у пульта сидел Ирвинг, звукооператор, и читал журнал передач. Он повернулся и окинул Рейнхарта глубоко сочувственным взглядом.

— Как дела, кореш?

— Изумительны и восхитительны,— сказал Ирвинг.— А как ты, кореш? Снова пьян?

— От такой работы одолевает жажда.

— Вот посмотришь,— сказал Ирвинг,— завтра я приду сюда пьяным! — Он поднял красную коробку с лентами звукозаписи.— Я наслушался тут всяких отъявленных идиотов, но вот здесь...—Он взмахнул коробкой.— Такой сокрушительный идиот, каких еще не бывало.

— Это может быть только он,— задумчиво сказал Рейнхарт. Ирвинг встал, открыл дверь и молча начал слушать. До них донесся громкий бодрый смех Фарли-моряка. Ирвинг закрыл дверь.

— Слыхал? Это он. Выдающееся дерьмо. Даже не верится. Преподобный Хитклифф — кажется, так его зовут.

— Я слышал днем конец его проповеди. Что-то в нем есть.

— Ну, конец — это ерунда. Дай-ка я прокручу тебе начало! — Он поглядел на часы.— Времени у нас хватит.

— Послушаю, когда кончим,— сказал Рейнхарт.— Я хочу посмотреть на него во плоти. Это мой старый приятель.

Он вышел и направился по коридору к комнате отдыха, ориентируясь на бархатные раскаты красноречия Фарли.

— Естественный закон...— убедительно возглашал Фарли.— Извечная философия...

Он стоял возле пальмы, одетый как для торжественного приема: его черный костюм был из настоящего шелка, рубашка — белее белого, галстук — кембриджский. Шляпа из легкого фетра, лежавшая на соседнем стуле, была готова увенчать его задумчивое чело. Ему внимала веснушчатая дама лет сорока, в дорогом наряде и недурно сложенная; она взирала на лик Фарли с беззастенчивым благоговением.

Рейнхарт смиренно подошел к ним.

— Простите, ваше высокопреосвященство,— сказал он Фарли.— Простите, сударыня.

Дама что-то булькнула. Фарли откашлялся.

— Мне нужно было бы поговорить с вами о следующем еженедельном поучении.

— Конечно, конечно, мой милый,— сказал Фарли.— Миссис Макалистер, это мистер Рейнхарт... э... сотрудник станции. Познакомьтесь, Рейнхарт — сестра Макалистер, постоянная слушательница «Благих вестей».

— Здравствуйте,— сказал Рейнхарт.

Они прошли через двойные двери в коридор, и там Фарли посмотрел на Рейнхарта с неудовольствием.

— Где твоя проницательность, Рейн? Ты свои «преосвященства» брось — эта дамочка, возможно, не слишком сообразительна, но она все-таки не идиотка, а к тому же заядлая баптистка.

— Извиняюсь, ваше преподобие. Что слышно?

Фарли улыбнулся и наклонился к нему с благолепной ухмылкой.

— У меня все в ажуре, Джек,— он потрогал лацкан своего траурного пиджака.— А слышны благие... трам-тарарам... вести. Ты даже не представляешь себе, сколько я получил писем после каких-нибудь четырех передач. Восторженные восхваления, старина! Полный почтовый ящик. И даже несколько угрожающих писем.