Ханс Андерсен - Сказки. Истории

Вскоре я вернулся в Борребю — я часто возвращаюсь назад. Я пролетел над островом Фюн и Бельтским проливом и успокоился на морском берегу, в той же самой курчавой дубраве. Была пора птицам вить гнезда, все они были заняты делом: и морские орлы-рыболовы, и лесные голуби, и аспидно-черные вороны, и даже черные аисты. Весна только установилась, в одних гнездах белели птичьи яйца, в других попискивали уже вылупившиеся птенцы, а стаи пернатых с громким гомоном ошалело кружились над дубами!

В лесу гулко раздавались удары топоров — люди рубили деревья. Вальдемар До решил построить большой корабль, трехпалубный — на продажу королю! Вот для чего рубили прибрежную дубраву — привычный ориентир для моряков, надежное прибежище для птиц. Сорокопуты в панике носились над дрожащими кронами деревьев — гнезда их были разорены. Морские орлы и малые лесные птахи, лишившись жилища и птенцов, метались в воздухе, исполненные злобы и страха, и испускали пронзительные вопли. Я сострадал им! А вороны да галки издевательски каркали: «Кар-р-раул! Кар-р-раул! Р-раззор! Р-раззор!»

В лесу в толпе дровосеков стоял и сам Вальдемар До и его три дочери. Все они хохотали над птичьими стонами, все, кроме младшей Анны Доротеи. У нее дрогнуло сердце при виде несчастных птиц, и когда черед дошел до старого дуплистого дуба, на вершине которого свил гнездо черный аист, Анна Доротея, едва сдерживая слезы, попросила отца пощадить это дерево; не уничтожать малых беззащитных птенцов, с ужасом глядящих из гнезда. И дуб был оставлен в подарок черному аисту. Разве одно корявое дерево стоит девичьих слез!

И закипела работа! Мастера-корабелы взялись за дело: рубили, пилили, строили трехпалубное судно. Главный корабел был не то чтобы из знатной, но все же из благородной семьи. Такой высокий лоб и проницательные глаза могли принадлежать только умному человеку, и Вальдемар До охотно беседовал с ним, слушал его рассказы. Заслушивалась ими и пятнадцатилетняя красавица Ида — старшая дочь владельца Борребю. Молодой же корабел, строя корабль для ее отца, одновременно возводил и воздушные замки для себя, и в своих мечтах сидел там с Идою рядом, как муж с женой. Так бы тому и быть, если бы он владел не воздушными, а настоящими замками с каменными стенами, окруженными неприступными валами и глубокими рвами, густыми лесами да богатыми садами. Но при всем своем уме строитель наш был, увы, беден. Как говорится, всяк сверчок знай свой шесток. Так в пу-у-уть!

Я умчался, и он умчался, — он не решался задерживаться здесь дольше. И Ида смирилась со своей участью. А что ей еще оставалось?

В конюшнях громко ржали вороные Вальдемара До, — продолжал ветер, — поглядишь на коней — глаз не оторвешь. И гости глядели не отрывая глаз. Адмирал флота, которого сам король послал осмотреть новый корабль и сторговаться насчет цены, не уставал восхищаться выхоленными конями. Я все слышал, ведь я ворвался в ворота конюшни вслед за почтенными господами и бросил им под ноги пшеничную солому, отливавшую золотом. Золото и надеялся получить Вальдемар До за свой корабль, а адмирал в благодарность за комиссию — шестерку вороных: недаром он их так нахваливал; но хозяин красного дома не пожелал понять адмиральского намека, и сделка не состоялась. Огромный корабль так и остался стоять на пустом берегу с забитыми досками амбразурами. Эдакий Ноев ковчег на сухой земле! Ну-у-у-у! В пу-у-уть! В пу-у-уть! Горько, до слез горько было его видеть.

Зимой, когда белая пелена укутала широкое поле и голубые льдины поплыли по холодному Бельту, — рассказывал ветер, — огромные стаи черных ворон опускались на одинокий корабль и хрипло каркали, вспоминая о загубленном лесе, о разоренных гнездах, о сонме бездомных, осиротевших птиц. И главное, ради чего? Ради этой кучи прогнивших бревен бывшего гордого корабля, так никогда и не ставшего на воду!

Какой я поднял тогда снежный буран! Какими волнами я уложил сугробы вдоль его бортов! Я дал ему вволю наслушаться завыванья и посвиста бури: пусть знает, на то он и корабль! Ну-у-у-у! В пу-у-уть!

Промчалась зима, промчится лето, как промчусь и я, то взметывая снег, то срывая лепестки цветов, то гоняя по дороге палый лист. В пу-у-уть! В пу-у-уть! Все мимо, мимо, и люди тоже.

А ведь дочери Вальдемара До были еще молоды, ах, как молоды! Ида по-прежнему цвела, точно роза, как и в те дни, когда ею любовался молодой корабел. То и дело я подлетал к ней и играл ее шелковыми светлыми локонами, когда она стояла в задумчивости под цветущей яблоней, не замечая дождя белейших лепестков, которыми я осыпал ее прелестные волосы. Ее взгляд был устремлен туда, где сквозь ветви деревьев алело заходящее солнце и золотом сверкало предвечернее небо.