Ханс Андерсен - Сказки. Истории

— На берегу большого Бельтского пролива расположена усадьба со старинным домом из красного гранита. Я знаю там каждый камень, я овевал их еще в те давние времена, когда из них были сложены стены замка Марска Стига. Замок превратился в руины! А камни перевезли в Борребю и построили из них дом, который стоит и поныне.

Знал я и всех знатных хозяев и хозяек усадьбы. Много их сменилось на моей памяти! Но рассказать я хочу о Вальдемаре До и его дочерях.

Какая у него была горделивая осанка, у Вальдемара До — ведь в его жилах текла кровь датских королей! Да и способен он был на большее, чем охотиться на оленей да бражничать с друзьями. На что? — спросите вы. «Поживем — увидим!» — так он сам частенько говаривал.

А видели бы вы его супругу! Как величаво она шла, словно плыла в своем парчовом платье по натертому до блеска наборному паркету. И сам дом был обставлен на славу: драгоценные гобелены, роскошная резная мебель — дворец, да и только! А серебряной да золотой посуды, что принесла с собой в приданое госпожа, и не счесть! Погреба ломились от яств да бочек с немецким пивом — лишь до поры до времени, правда! В конюшнях ржали холеные вороные кони. Что и говорить, богат был владелец Борребю — до тех дней, когда богатство и удача разом не покинули его дом.

Были у Вальдемара До и три дочери, три нежных бутона, — я еще хорошо помню, как их звали: одну — Идой, другую — Йоханной, а третью — Анной Доротеей!

Да, то были знатные и богатые господа, рожденные и выросшие в роскоши! Ну-у-у-у! В пу-у-уть! — продолжал ветер свой рассказ.

Никогда я там не видел, чтобы знатная хозяйка, как, бывало, в других усадьбах, пряла в парадной зале вместе с дочерьми и дворовыми девушками. Она играла на звонкоголосой лютне и пела, причем не одни старинные датские баллады, но и песни чужедальных стран, на незнакомых языках. Весело жилось в Борребю, немало именитых гостей там перебывало, и не только из ближних, но и из дальних мест! Играла музыка, звенели бокалы — даже я не мог заглушить этот праздничный гул. Всего было в избытке в доме надменных господ — блеска, пышности, роскоши, — всего, кроме милости божией.

Однажды майским вечером я только примчался с запада, — рассказывал ветер, — я швырял корабли на острые скалы ютландского берега, вихрем пронесся над вересковыми пустошами и зелеными лесами, просвистел над островом Фюн, раскачал воду в большом Бельтском проливе и утих, улегся лишь вблизи Борребю в роскошной кудрявой дубраве, тогда еще не срубленной.

В лесу молодые парни из окрестных хуторов собирали хворост; большими охапками выносили его на опушку, складывали в кучи, разжигали костры и вместе с девушками принимались петь, плясать и скакать вокруг огня.

Я притаился в лесу, — продолжал ветер, — и лишь тихонько дул на сучок, положенный в костер самым красивым пареньком. Сучок вспыхнул ярче всех, и паренька этого выбрали «майским королем», а он выбрал себе «майскую королеву». И такое тут началось веселье! Красный господский дом в усадьбе никогда не видывал подобного!

А тем временем шестерка лошадей мчала к усадьбе золоченую карету. В карете ехали супруга Вальдемара До и три ее дочери, три юных, нежных цветка: роза, лилия и бледный гиацинт. Сама же госпожа была подобна роскошному тюльпану, она сидела прямо, не шелохнувшись, даже кивком не отвечая ни на поклоны парней, ни на книксены девушек, которые, остановив праздничное веселье, почтительно ее приветствовали. Она словно боялась надломить свою прелестную стройную шейку!

«А вы, юные, нежные роза, лилия и бледный гиацинт, — я будто вижу их сейчас перед собою, — кто, когда настанет время, выберет вас своими королевами? — думал я. — Благородные рыцари? А может быть, и принцы?»

Ну-у-у-у! В пу-у-уть!

Карета промчалась, веселье возобновилось, хуторяне опять плясали вокруг костров. Так праздновали встречу лета в Борребю, в Тьеребю и других селениях по соседству!

А ночью, когда я только-только поднялся, знатная госпожа заснула, чтобы уже больше никогда не проснуться. Увы, рано или поздно, это, как известно, случается со всеми людьми. С минуту, не больше, простоял Вальдемар До в глубокой печали, но «под натиском вихрей судьбы дуб благородный лишь гнется, нет такой яростной силы, чтобы его надломила!» — звучало в его душе. Дочери безудержно рыдали, дворовые люди тоже не могли сдержать слез… Так унеслась в вечность прекрасная госпожа из красного дома. Унесся и я!

Ну-у-у-у! — загудел ветер, — в пу-у-уть!