Эптон Синклер - Джимми Хиггинс

Это был один из многих участков, куда двинули американцев, чтобы заполнить брешь во французской обороне. Поблизости стоял запасной батальон, а за деревней несколько человек разбивали лагерь для госпиталя. Фронт проходил милях в тридцати, и оттуда все время доносился негромкий тревожный гул канонады, подкрепляемый, точно ударами исполинских молотов, уханьем тяжелых орудий. В этом дьявольском аду сгорали ежечасно миллионы долларов, гигантская мясорубка день и ночь без передышки вот уже четыре года молола человеческие тела. Под грохот этих пушек можно было стать либо ярым пацифистом, либо ярым милитаристом, но немыслимо было остаться равнодушным, говорить: «Мне все равно!» — а в душе сохранять раздвоенность.

И тем не менее Джимми ощущал эту раздвоенность. Ему хотелось наказать и гуннов, заваривших кровавую кашу, и тех злодеев у него на родине, которые жирели от войны, тоже не очень-то заботясь о человеческих жизнях. Кстати, Джимми попал в действующую армию в критический момент, когда там не было ни американской артиллерии, ни обещанных пулеметов и аэропланов. Газеты в США открыто негодовали по этому поводу, армия тоже роптала. «У всех у них на уме только политика да взяточничество!»—возмущались солдаты, и Джимми горячо ухватился за эти настроения. Он объяснял товарищам, что американские капиталисты укрепляют сейчас свои позиции, а уж после войны они схватят за горло демобилизованных! Люди теперь созрели для таких разговоров, и маленький механик торжествовал, видя, какими суровыми становятся их лица. Уж будьте уверены, такие примут все необходимые меры! И Джимми переходил к практическим советам по поводу необходимых мер.

Но такие минуты выпадали не часто — лишь когда ветер относил в другую сторону гул канонады и наступала тишина. Все остальное время мысли Джимми были прикованы к фронту, как и мысли многих тысяч людей вокруг него, которые, сжав кулаки и стиснув зубы, жили одним желанием—уничтожить кровожадного зверя. Подъезжали серые санитарные автомобили, и Джимми видел, как из них вытаскивают на носилках накрытых простынями раненых с забинтованными головами и восковыми лицами. Он видел французов только что с передовой, натерпевшихся там бог знает каких ужасов. Падая от усталости, сгорбившись в три погибели под тяжестью походного снаряжения, брели они по дороге. В тот день, когда Джимми увидел их в первый раз, с самого утра безостановочно лил дождь, и земля, стертая в пыль тяжелыми грузовиками, превратилась в грязь, где люди увязали по самые щиколотки. Французы были забрызганы ею с ног до ^головы,— из-под стального шлема виднелись только облепленная грязью борода, кончик носа да глубоко запавшие глаза. Эти люди остановились на отдых близ сарая, где работал Джимми, и, повалившись на мокрую землю, тут же уснули — скотина и та не могла бы спать в таких лужах! Не требовалось знания французского языка, чтобы понять, сколько выстрадали они. Господ»! Так вот, значит, что там происходит!

Джимми благодарил судьбу, что он находится в некотором отдалении от самого страшного. Но то, чем утешился бы трус, не могло успокоить его надолго, ибо он никогда не был трусом и не привык, чтобы вместо «его страдали и боролись другие. Джимми стала мучить совесть. Если такой ценой приходится добивать зверя и защищать демократию, чем же он лучше других?! Почему это ему положено жить в тепле, спать на сухой постели и получать хороший паек, когда французские рабочие валяются под дождем в окопах?

Джимми пошел к себе в мастерскую и начал работать сверхурочно без всякой платы, чего вовек не стал бы делать ни для Эйбела Гренича, ни даже для старого Кюмме. Целых три дня его обуревали милитаристские настроения, и революционные идеи, на которых он был воспитан, совсем вылетели у него из головы. Но потом он поспорил с одним рыжим оранжистом [19] О р а н ж и с т—член ирландской ультрапротестантской партии. , и тот заявил, что каждый социалист — в душе предатель и что после войны надо послать на них войска и всех их перестрелять. Джимми в своем гневе зашел дальше, чем следовало, и получил потом основательную проборку от старшего офицера. Это опять распалило в нем на несколько дней пролетарские чувства, и он возмечтал о революции — сейчас, немедленно, невзирая ни на каких фрицев.

И все же в основном Джимми Хиггинсом владело теперь стадное чувство. Его желания совпадали с желаниями его товарищей: не допустить зверя на эти красивые французские поля, в эти старинные и столь непривычные для американского глаза деревни, в американские госпитали и лагери отдыха, в бараки Ассоциации молодых христиан и, уж само собой разумеется, в мастерскую, где Джимми чинил мотоциклы! Но, к сожалению, зверя задержать не удавалось: он делал прыжок за прыжком и с каждым днем все приближался! Деревня, в которой работал Джимми, была расположена близ долины Марны — здесь проходила дорога на Париж, а зверь рвался к Парижу, он был уверен, что попадет в столицу Франции!