Теодор Фонтане - Пути-перепутья

Бото же вернулся к экипажу, поджидавшему его перед «Роллькругом», сел и, час спустя, был уже на Ландграфенштрассе. Извозчик проворно спрыгнул с козел и распахнул перед ним дверцу.

- Возьмите,- сказал Бото.- А это - сверх уговора. У нас получилась почти что загородная прогулка.

- Почему же «почти»?

- Понимаю,- рассмеялся Бото.- Вероятно, надо прибавить?

- Да, не мешало бы… Премного благодарен, господин барон.

- Только уж тогда подкормите вашего одра. Прямо душа болит на него глядеть.

Он поклонился и взбежал по лестнице.

Квартира встретила его тишиной, даже из прислуги никого не было: все знали, что он об эту пору всегда сидит в клубе. Точнее, с того дня, как уехала Кете. «Вот ненадежный народ»,- пробормотал Бото себе под нос и сделал грозное лицо. Вообще же ему было приятно одному, и никого не хотелось видеть. Он перешел на балкон - посидеть и помолчать в тиши. Но под приспущенной маркизой нечем было дышать, да еще длинные сине-белые фестоны совсем закрывали доступ воздуху, поэтому Бото снова встал и поднял маркизу. Это помогло. Потянуло свежим ветерком, дышать стало легче, и, подойдя к балюстраде, он залюбовался видом лесов и полей и куполами Шарлоттенбургского замка - изумрудная медь облицовки так и горела под лучами полуденного солнца.

«А ведь за Шарлоттенбургом - Шпандау,- сказал Бото самому себе.- А за Шпандау насыпь, а по насыпи проложена железная дорога до самого Рейна. А по железной дороге идет поезд, в нем много вагонов, и в одном из них сидит Кете. Интересно, как она сейчас выглядит? Должно быть, прекрасно, как же ей еще выглядеть! Интересно, о чем она будет говорить? Должно быть, о всякой всячине, пикантные курортные сплетни, еще, пожалуй, туалеты госпожи Залингер и что Берлин - лучшее место в мире. Неужели же я не должен радоваться ее возвращению? Такая хорошенькая, такая молоденькая, такая счастливая, такая веселая! Да я и радуюсь. Только пусть не приезжает сегодня. Ради бога, сегодня не надо. Впрочем, с нее станется, недаром три дня от нее нет ни звука, а она обожает всякие неожиданности».

Мысли его текли еще некоторое время в этом направлении, потом перед внутренним взором Бото встали другие, картины, и воспоминания прошлого вытеснили из души образ Кете: сад Дёрров, прогулка в Вильмерсдорф, поездка в «Ханкелев склад». Это был последний удачный день, последний счастливый час… «Она, помнится, говорила, что волос связывает, слишком прочно связывает, вот почему она не хотела и не соглашалась. А я? Я-то почему настоял? Ничего не скажешь, существуют такие непостижимые силы, такие флюиды, рожденные то ли небом, то ли преисподней… И вот я связан и не могу освободиться. Ах, какая она была милая и ласковая в тот день, когда мы были еще одни и не боялись, что нас спугнут! Не могу забыть, как она стояла в высокой траве и, наклоняясь то влево, то вправо, рвала цветы. Цветы и до сих пор у меня. Но с этим пора покончить. К чему мертвые сувениры, они лишь причиняют ненужное беспокойство, а если их когда-нибудь увидит посторонний глаз, они могут спугнуть мое маленькое счастье и нарушить семейный мир».

Он встал с места, пересек всю квартиру и очутился в своем кабинете, выходящем окнами во двор. Солнце заглядывало сюда лишь по утрам, сейчас же комната тонула в глубокой тени и встретила Бото приятной прохладой. Он сразу подошел к изящному бюро, сохранившемуся еще с давних, холостяцких времен. Эбеновые ящички бюро были инкрустированы серебряными гирляндами и прочими узорами. В центре находился увенчанный двускатной кровлей и украшенный колоннами грот для хранения ценностей, а в заднюю стенку грота был встроен потайной ящичек, запираемый с помощью пружины. После нажатия пружины крышка с шумом откинулась, и Бото извлек перевязанную красной ниткой пачку писем. Поверх писем, как бы в виде приложения, лежали цветы, о которых Бото только что вспомнил. Он взвесил пачку на руке, развязал красную нить: «Много радости, много горя. Пути-перепутья. Старая песня».

Он был один и мог не опасаться неожиданностей, но все же чувствовал себя не совсем уверенно, а потому для верности запер дверь. Лишь после этого он взял из пачки верхнее письмо и начал читать. Оно было написано за день до прогулки в Вильмерсдорф. С глубоким умилением разглядывал Бото места, подчеркнутые карандашом при первом чтении. «Чиренок… алея». Эти милые ошибки ласкают глаза больше, чем вся орфография мира. А какой разборчивый почерк! И как умно и лукаво она пишет! В ней счастливо сочетались противоречивые свойства - она была и разумной и страстной одновременно. Все, что она ни говорила, свидетельствовало о силе характера и глубине чувства. Бедная образованность, далеко тебе до Лены!