Роберт Вальзер - Разбойник

Лебеди в пруду у замка и фасад в стиле ренессанса. Где я это видел? Точнее говоря, где это видел разбойник? В кроны старых деревьев вели по стволам лестницы. Целые чаепития в избранном кругу можно было устраивать под зелёной крышей. И то хозяйство на одинокой возвышенности, те берёзовые рощицы, или уж какой там произрастал род деревьев. И павильон на холме, дом и низенькая стена, и за оконными рамами глядящая на визитёров сверху вниз гордая дама. Гордость иногда служит нам последним прибежищем, но мы не должны прибегать к этому прибежищу. Мы должны выходить за свою гордость, потому что за ней — как за решёткой, и должны говорить с малейшими мира сего, чтобы спастись. До спасений всегда рукой подать. Нам не всегда хочется это замечать. О, если бы мы всегда, всегда могли замечать то, что способно укрепить нашу волю. «Идиот», — зашипела она на разбойника, она страдала гордостью, та, кто шипела, и была до смерти хороша, когда произнесла это слово. А посреди нашего богатого скульптурными явлениями города красуется фонтан благотворительниц. Но когда же это было, когда меня посетил тот господин, пришедший поддержать меня словом? Он, вероятно, знал, как молод тогда был разбойник. И вот опять перед нами внезапно появляется этот дурацкий разбойник, а я рядом с ним исчезаю. Ну хорошо, а теперь дальше. И этот больной, который с удовольствием работал бы все ночи напролёт, если бы позволяло состояние. Говорят, у него уйма лестных поручений, которые он притом не в состоянии выполнить. Не раньше, чем когда люди лежат в гробу или на ложе недуга, к ним собирается весь мир с пожеланиями, подношениями, чествованиями и проч., но уже поздно. На здоровых злятся, потому что они здоровы. На весёлых дуются за веселье. И это происходит совсем не нарочно, а инстинктивно, и в этом есть что-то очень, очень огорчительное и беспросветное. Но тише, тише, не стоит тут так много философствовать. Так что в один прекрасный день к разбойнику пожаловал господин из интеллектуальных кругов. «Ваш лакей Юлий, — сказал господин, входя в разбойничий чулан, или же в покои разбойника, — сообщил мне, что вы в особых случаях уделяете пару раз в год внимание людям с образованием. Это должна быть особенно благородная персона, подумал я, и решил попробовать прорваться к вам, и, похоже, мне это удалось, и я, разумеется, рад редкой возможности находиться в вашем многоуважаемом присутствии. Я застаю вас во всех отношениях на подъёме». «Пожалуйста, садитесь же, вот прямо сюда на ещё не прибранную постель», — сказал тот, у кого в действительности никакого лакея не было, он только сделал вид, что был. «Мой Юлий на время отлучился». Господин хмыкнул и сохранил серьёзный вид, и они поговорили о возможности морального и ремесленного переустройства. Беседа шла желаемым курсом. «Хотя, уж простите мне, я ставлю под вопрос вашего лакея, я выношу из ваших покоев очень приятное убеждение в том, что вас здесь окружает и овевает непростота застижения врасплох», — сказал господин на прощание, а разбойник, со всеми своими Августами и Юлиями на заднем плане, поблагодарил за удовольствие от визита и сказал: «Я не заставляю себя ждать лучших времён, мне хорошо всегда». Господин занимался рассматриванием его костюма, и улыбка коснулась его лица, тотчас растворившись в знаке вежливости. И тут перед нами предстаёт дама особой бойкости из числа знакомых разбойника. Эта дама в девицах была воплощением мечтательства и народного своенравия, сверкала блеском народной красы, исконностью, какую трудно сыскать. Все, и господа, и дамы, в равной степени её любили. На каждом пальчике у неё было по дюжине поднесённых ей мимолётных симпатий. Все оборачивались ей вслед, когда она удалялась. Она жила в маленькой комнатке и чувствовала себя принцессой. Она могла каждый день обедать или даже ночевать в гостях, но ей больше нравилось редко показываться на людях, чем подтверждалось её чувство такта и инстинкт чистоты. И вот она познакомилась с очень изысканным господином, понимаете, очень образованным, и он любил её во всей исконности, которая так сильно в ней проступала, и потом он на ней женился. Но она совсем по-другому представляла себе его связи, профессию, будничную жизнь. Он не всё сообщил ей о мире, в котором вращался, и теперь она ощущала сотню антипатий к мужниному стилю жизни, к его суждениям, кругу его общения и так разочаровалась, что даже брезговала великолепием ложа, которое он воздвиг с соблюдением лучшего вкуса. Она, если можно так выразиться, выросла среди романтики леснических домов, а теперь всё вокруг неё было так разумно, ясно, взвешенно. Она сопротивлялась, но, разумеется, без толку, и от бесплодных попыток она измучилась и ослабела. Ведь пришлось вести суровую борьбу против образования и учёности. Он ужасно много знал, а она далеко не испытывала жажды всё знать. Какой богатой она казалась себе в неведении. А теперь она стала просто больна от мужниных утончённостей и всё расщепляющего знания. Но мало-помалу она привыкла, и теперь ей и в голову не придёт утверждать, что она несчастна. Она и в самом деле счастлива, но ей это стоило большого труда. Из наших лишений, добровольных жертв, из борьбы с собой вырастают наши удовлетворённости. Перед этой женщиной стояла трудная задача — сменить один род дома, обстановки на совсем другой, как пересесть из одного поезда в другой. Она пережила нечто вроде смены вагона в отношении характера и мышления. Но лёгкий брак никогда так не прекрасен, как трудный. Как прекрасно сказал один писатель, именно тяжёлое сердце ведёт к лёгкости ума. Эта дама потому так твёрдо стояла на ногах, что всегда оставалась немного чужой в своей обстановке, потому что всегда как будто немного трепетала и чувствовала себя не в своей тарелке. Нашим уверенностям нельзя коченеть, иначе они разрушаются. Для действительно уверенной манеры и чувства мира нужно постоянное ощущение небольшой нестабильности, дрожи. Пол у нас под ногами может и должен немного ходить вверх и вниз, и мы нуждаемся в том, чтобы всегда держаться в устремлении к совершенству, в беспрестанной неудовлетворённости собой. И потому вот ещё что: на собственной почве, у себя дома, в родных стенах полностью развиться сложнее. Там, где мы не принадлежим к общепринятым нормам, мы зачастую очень хорошо вписываемся в обстановку как раз потому, что выросли в другой местности. Эта девушка изучила суть сдвига с места, пересадки, облагораживания, работы. Ей пришлось постичь необходимость доказать себя. О да, в народах по-прежнему заключается неизмеримая ценность.