Ирен Немировски - Властитель душ

Мой отец был бродячим торговцем, таким же, как те, что пристают к вам на улицах, пытаются всучить траченные молью меха и фальшивые драгоценности с жалкого лотка, канючат, паясничают, бьют на жалость, – совсем как я сейчас, да, совсем как я. Отец продавал то ковры, то кавказские ювелирные украшения, то фрукты. Он не мог свести концы с концами, однако не терял надежды. Говорил, что каждого человека в этом мире хоть раз, да посетит удача, и ждал своего часа. Ждал и не дождался: вместо богатства судьба каждый год посылала ему детей. Многие умирали, на смену им рождались другие. Я был третьим – выжило еще пятеро, младше меня. Моя мать, сколько ее помню, только и делала, что кричала в родовых муках, бранилась и била нас. Она страшно пила.

Он помолчал, медленно отер с лица пот.

– В шесть, в восемь, в десять лет я хлебнул лиха; мое детство, адово пекло, длилось дольше, чем вся последующая жизнь. Теперь я хотел бы рассказать вам про мою жену Клару. Крошечный портовый городишко на берегу Черного моря. Не буду говорить какой, у него дикое, непроизносимое название. Вот там и жила Клара. Ее отец был евреем, часовщиком. Меня он считал паршивым греческим бродягой, иноверцем, гоем. Но Клара меня полюбила. Мы были совсем еще дети. Часовщик согласился принять меня в ученики, чтобы я унаследовал профессию, а я мечтал получить высшее образование, стать адвокатом или врачом, добиться богатства и уважения, мечтал выбраться из этой грязи. Мне повезло: учитель гимназии пожалел нищего способного мальчика и начал со мной заниматься. В восемнадцать лет мое обучение у часовщика завершилось, мне предстояло работать у него в мастерской. Я же рвался уехать подальше из этой дыры, подальше от воспоминаний проклятого детства.

Он смущенно потупился, подыскивая слова.

– Я ненавидел всю эту мерзость. И вот… Господи, что я вам рассказываю? Зачем? Что вы подумаете обо мне? Завтра вы меня прогоните с отвращением. Но сегодня будьте милосердны, выслушайте до конца! Не знаю, как вас благодарить, мадам, за ваше великодушие: вы дали выговориться человеку, молчавшему годами, ожесточенному, озлобленному, полному желчи и ненависти. До сих пор я бывал откровенным лишь с Кларой, но перед Кларой я каяться не могу – она принимает любой мой поступок. Правда, даже Кларе я не признавался в том, в чем собираюсь признаться вам. Клара любила меня. Я не желал оставаться. Она согласилась бежать вместе со мной. У нас не было ни гроша. Я украл деньги у ее отца, и мы уехали. Ей было пятнадцать лет, а мне восемнадцать.

Дарио умолк. Он словно бы забыл, где он и с кем. Сильви не знала, что сказать на это, хотя горячность и боль неотесанного дикаря ее растрогали. Она заговорила как можно мягче, без высокомерия и осуждения:

– Ну а дальше? Что вы сделали потом?

Он долго не отвечал. Хмель сошел понемногу, Дарио испытывал жгучий стыд. Позорная пьяная откровенность! Как он теперь посмотрит в глаза Сильви? Наконец он овладел собой и пробормотал:

– Потом мы поженились. Жили в Польше, в Германии, в конце концов добрались до Франции. Как нам это удалось, через какие испытания мы прошли – не решусь вам поведать.

– Все испытания в прошлом! Ныне вы женаты, благополучны, у вас есть ребенок, профессия. Вы можете не бояться будущего.

– Будущего? – повторил он мрачно. – Я проклят от рождения, судьба меня не пощадит. Мне на роду написано быть мошенником и шарлатаном. Другого не суждено. От судьбы не уйдешь.

Он все ждал, что она ответит, но Сильви не говорила ни слова. Измученная, бледная, она наконец нарушила молчание:

– Расскажите мне побольше о жене и сыне. Вы утверждаете, что вы прокляты, пусть так, но проклятие не коснется вашего мальчика. Он вырастет в совсем другой обстановке, среди хороших людей. В его душе не будет ни ваших страстей, ни ваших угрызений. Разве вам этого мало?

Дарио стремительно наклонился, поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Да благословит вас Бог, мадам, – тихо сказал он.

И, не попрощавшись, выбежал прочь из комнаты, прочь из дома и растворился во тьме.

Клара уложила малыша и ждала Дарио. Она не закрыла ставен, зажгла лампу и поставила ее поближе к распахнутому окну, как у них было заведено. Муж спешит домой, пробирается в толпе среди чужих, поднимает глаза, видит с улицы свет лампы, и его душа радуется.

В юности Клара, когда родители уходили наверх и ложились спать, оставалась одна в лавке – по стенам на узких длинных полочках тикали, поскрипывали, вздыхали бесчисленные часы, – зажигала свечу и бралась за уроки. Пятнадцатилетняя скромная бледная девочка в коричневом платье и черном фартуке, с двумя длинными черными косами. Дарио тогда был нищим мальчишкой, безродным бродягой в дырявых башмаках, учеником часовщика. Клара заучивала урок, положив учебник на рабочий стол отца, рядом с разобранными часами, хрупкими механизмами, приостановленными, умершими. Свеча чадила; в лавке было холодно и темно. Сквозь окно долетал далекий шум прибоя, слышалась песня пьяного матроса, бредущего из кабака, изредка по бульвару проезжал автомобиль, в порту бранились и дрались.