Блез Сандрар - Ром

Вот так-то! Эта женщина не предала, в отличие от стольких друзей… Его сестра, скрыв лицо под черной вуалью, опустив голову, глотала слезы…

Второй запрос о временном освобождении из-под стражи — 10 октября 1921 года. Третий — в конце декабря. Все, от кого это зависит — эксперты, синдик, — настаивают: прояснить дело без присутствия Жана Гальмо невозможно.

Наконец судебный следователь сдается. Торговый дом Жана Гальмо уже десять месяцев без хозяина. До нынешнего времени присутствие руководителя считали ненужным. Теперь же, когда он разорен, они согласны вернуть ему свободу, чтобы он смог помочь синдику и экспертам…

Временно выпустить Гальмо на свободу разрешено только под залог в 150 000 франков.

У него больше нет ни гроша.

Несколько дней понадобится, чтобы такие деньги собрали сохранившие ему верность друзья.

Вскоре после временного освобождения из-под стражи, в начале 1922 года, после девяти с половиной месяцев тюремного заключения, журналисты спросили Жана Гальмо о его планах на будущее. «Мои планы? Провести несколько дней в Перигоре, в кругу своей семьи, подвергшейся таким несправедливым и жестоким испытаниям, потом полностью посвятить себя, во-первых, работе над экспертизой, а во-вторых — трудиться во имя интересов моего округа».

Вот оно, Перигорское чернолесье. Он никогда не забывает о нем. В минуты тоски и очищения он возвращается сюда. Даже в тюрьме он с любовью вспоминал эти отвесные косогоры, поросшие кустарниками, полными влажных ароматов…

«В этом году я собираюсь отправиться на завоевание грибов, — писал он в записной книжке. — Это потрясающий спорт. Он оттачивает взгляд, укрепляет мышцы, умение сосредоточиться, живость и хитрость, вкус к игре и темные и восхитительные инстинкты выслеживания. Молоденькие съедобные мухоморы, в красных шляпках, еще закутанные в белые накидки… Съедобный мухомор — это аристократ.

Он изящен, нежен и встречается редко. Это жаворонок среди грибов. А на радость грубо скроенному народу «моих» лесов — где еще, кроме рощ моего Перигорского чернолесья, есть такие приземистые и налитые боровики, цветом чернее трюфелей… а порой сгодятся и жалкие сморчки… Съедобные мухоморы восседают на папоротниковом ложе. Кухарка ощупывает их осторожненько, точно проверяя, не перезрели ли персики…»

Не был ли он в своем застенке свободнее, чем сейчас, когда ему разрешили уехать и за ним больше не следят полицейские?

Он думал, что выход из тюрьмы знаменует начало его освобождения… Но именно теперь он и будет загнан в угол, загнан сворой людей, которые окружали его, а он и сам не понимал зачем. «Я бежал из Парижа, потому что силы мои были на исходе… и, быть может, еще потому, что меня тошнило от толчеи и напористости старых и новых друзей», — пишет он одному из тех, кто отнюдь не забыл его, пока он был в тюрьме Санте. И как раз тогда газеты начнут печатать анекдоты в характерном стиле:

«Два с половиной года назад Жану Гальмо нанес визит один журналист, которого звали типично по-парижски: мы назовем его… Жакоб.

Вот интервью взято, наш добрый журналюга готовится пойти отдыхать, и тут Жан Гальмо, проследив за ним взглядом, вдруг говорит:

— А видите вот этот золотой самородок… Я привез его из Гвианы.

— Он превосходен.

— Ах, вам нравится? Ладно! Берите его. Но проявите ко мне любезность, а?

Жакоб ушел с самородком, а потом, когда на Гальмо посыпались несчастья, а он писал свою статью, о всякой любезности совсем позабыл…

Несколько дней назад, после того как бывшего депутата от Гвианы освободили из-под стражи, Жакоб опять послал ему свою визитную карточку.

Ему ее возвратили, с надписью, сделанной рукою Гальмо:

«Мильон сожалений, милейший… Для вас у меня больше нет самородков».

Он опять в том несуразном и хитрованском Париже, который хотел покорить и который так жестоко отомстил ему. Несколько дней отдыха в глуши Перигора, в семье, и вот уже снова надо лезть в пекло. Его теперь почти нигде не встретишь. Он работает, оказывая синдику по вопросам ликвидации дел неплатежеспособного коммерсанта гораздо более весомую помощь, чем когда его держали в тюрьме Санте. Он борется изо всех сил, но не может предотвратить собственное разорение.

Долгих месяцев, когда его держали подальше от дел его собственной фирмы, хватило, чтобы трещина угрожающе расширилась…