Эптон Синклер - Между двух миров

На границе Ланни сказал постовому:

— Со мной больная дама. Я везу ее к врачу. Где тут ближайшая больница?

Он был американец, правил дорогой машиной, бумаги его были в порядке, багажа он с собой не вез, и никаких причин для проволочек не было. Ему сказали, куда ехать, и вскоре Барбара была в частной лечебнице на попечении врача. Этот человек слышал о страшных чернорубашечниках по ту сторону границы и, к счастью, не принадлежал к числу сочувствующих им. Он осмотрел женщину и дал свое заключение: очевидно, бандиты не спешили и потрудились добросовестно; они сначала били ее в лицо и грудь, а затем перевернули и принялись избивать со спины. Трудно было найти хоть квадратный вершок без кровоподтеков. На черепе было несколько трещин, одна даже в основании черепа, так что нет возможности оперировать. Сделать ничего нельзя — остается предоставить все природе. В женщине еще тлеет искорка жизни, может быть, удастся ее сберечь, больной дадут тонизирующие средства, чтобы поддержать деятельность сердца.

Рано утром Ланни протелефонировал отцу и послал телеграмму дяде Джессу. Боб утренним поездом вернулся в Геную, пообещав выслать Ланни его вещи. Юноша написал о случившемся матери и Мари и принялся ждать, больше делать было нечего. Он поспал и немного прошелся, размышляя о своей жизни и о том, чему учит его эта новая трагедия. Для него было ясно, что в мире есть силы, которые он ненавидит всем сердцем и с которыми хочет бороться; но что они собой представляют и как распознать их? Чтобы понять это, надо еще не мало учиться.

Ему хотелось поговорить с Риком, и он протелефонировал своему другу, который ответил, что закончил свои дела в Генуе. В тот же вечер он приехал поездом к Ланни. Приехал и дядя Джесс. Словом, съехались три философа, которым нечего было делать, кроме как спорить; бедная, старая, седая женщина все еще лежала без сознания, и мало было бы пользы для нее и для них, если бы они сидели и смотрели на ее изуродованное лицо.

Для дяди Джесса проблема была ясна, как на ладони. Он говорил, что фашизм — ответ капитализма на попытку рабочих освободиться от гнета; капитализм везде одинаков и будет защищать себя одинаковыми методами— субсидируя бандитов, которые орудуют под вывеской национализма, самой дешевой и удобной из всех.

Рик, наоборот, утверждал, что фашизм — это движение средних классов; чиновники и служащие страдают от последствий социальной смуты, от безработицы, растущей дороговизны, безнадежности своего положения — и они готовы пойти за любым демагогом, который посулит им облегчение. Оба спорщика кричали и наскакивали друг на друга, а Ланни сидел и слушал, стараясь понять, на чьей стороне правда. Он находил, что оба правы, — и это вызывало обычное чувство беспокойства.

Сейчас он мог лучше чем когда-либо вникнуть в идеи своего «запрещенного» дяди. Он еще раз убедился, что Джесс ему не очень приятен, но решил, что это не должно влиять на суть дела. Лысый, сморщенный, с резкими манерами, Джесс Блэклесс был похож на старого медведя, который долго и ожесточенно дрался со своими врагами, его шкура вся в клочьях, уши оторваны, зубы выбиты, — а он все еще дерется. Джесс Блэклесс, по крайней мере, верит в свое дело. А Ланни знал мало таких людей, и он не мог не восхищаться силой его характера. И когда горькие и саркастические истины, провозглашаемые дядей, проникали в его сознание, их уже трудно было вытравить оттуда. Они застревали, как колючки в шерсти.

Ланни упомянул о мысли, высказанной его отцом, — надо найти какой-нибудь мирный и разумный путь переустройства мира. Джесс сказал, что это ничего не значащая фраза, пустая отговорка; Робби, без сомнения, уже о ней забыл. Ланни сослался на то, что некоторые из большевиков, присутствовавших на Генуэзской конференции, — выходцы из привилегированного класса. На это Джесс отозвался — О, конечно, некоторые переходят на сторону рабочих. Ну и что же? Разве от этого классовая борьба перестает существовать? Если кто-либо из привилегированных становится «изменником», остальные не идут за ним — они готовы его уничтожить.

Прошло два дня, они все еще спорили в комнате отеля, как вдруг из больницы пришло сообщение: Барбара Пульезе умерла. Пришлось позаботиться о похоронах, торжественных похоронах — это было хорошей пропагандой, демонстрацией протеста рабочего класса. Известие о судьбе Барбары было напечатано в рабочих газетах, и на похороны приехали многие журналисты и рабочие лидеры; тело перевезли в Ниццу, и гроб поставили на автомобиль, украшенный цветами. Тысячи рабочих и работниц шли за — ним со знаменами и плакатами, изобличавшими преступления фашизма. Дяде Джессу удалось устроить так, чтобы имя его племянника не попало в газеты, и никто не обращал внимания на хорошо одетого молодого американца или на английского журналиста, с трудом ковылявшего за процессией/