Эптон Синклер - Между двух миров

— Это долго объяснять, Робби. Пока поверь мне только, что она на редкость благородный человек, быть может, самый благородный, какого я когда-либо встречал. Когда-нибудь я расскажу тебе о ней, но не сейчас, когда она лежит там и, может быть, доживает последние минуты. Надо спасти ее, если возможно, а в Италии у меня нет никого, кому бы я доверился.

— Не можешь ли ты разыскать кого-нибудь из ее друзей?

— Не могу же я разъезжать с полумертвой женщиной, разыскивая помещение социалистической партии, которое, вероятно, давно разгромлено или сожжено.

— А ты подумал, что чернорубашечники могут напасть и на тебя?

— Придется рискнуть. Если я этого не сделаю, я буду презирать себя всю жизнь.

— Что ты будешь делать с ней, когда приедешь во Францию?

— Положу в больницу, где за ней будет надлежащий уход. Затем позвоню дяде Джессу. Я не сомневаюсь, что он приедет или даст мне адрес кого-нибудь из ее друзей. У нее друзья повсюду, так как она агитатор, хорошо известный деятель рабочего движения.

— А если она умрет, прежде чем ты доставишь ее в больницу?

— Что же делать!.. Мне останется только рассказать всю правду.

— Но разве ты не понимаешь, что из тебя сделают сочувствующего красным? Все газеты протрубят об этом.

— Знаю, Робби, и очень сожалею, но что же делать?

— Я мог бы позвонить отсюда в больницу, вызвать кого-нибудь и избавить тебя от хлопот об этой женщине.

— Допустим, но разве полиция не захочет узнать, как она попала ко мне? Разве мне не придется показать письмо, которое я написал ей? Я окажусь здесь, в Генуе, отданным на произвол этой банде — что сделает тогда со мной великий герой мистера Чайлда, Муссолини?

— Чорт возьми! — воскликнул Робби. — Я всегда предостерегал тебя от встреч с этими людьми и переписки с ними. Бог свидетель, что я все сделал, чтобы удержать тебя от близости с Джессом Блэклессом и всей его братией.

— Ты сделал все, Робби, и с моей стороны очень дурно, что я вовлекаю тебя в такую передрягу.

— Хорошо, что же ты предлагаешь? — Отец был очень раздражен и не пытался это скрывать.

— Я много думал об этом, Робби. Дело в том, что я не разделяю твоих взглядов и хочу иметь возможность думать так, как мне подсказывает совесть. Я считаю, что мне, пожалуй, лучше отказаться от фамилии Бэдд — по существу, я не имею права носить ее. Мне следовало бы принять фамилию матери, и я готов сделать это и освободить тебя от вечных осложнений. Я совершеннолетний, я должен отвечать за себя сам и не впутывать тебя и твою семью во всякие скандалы.

Ланни говорил серьезно, и отец это видел; он быстро изменил тон.

— Ничего подобного, я не желаю. Я сейчас извинюсь перед своими гостями и поеду с тобой.

— Зачем? Серьезной опасности нет. Полиция не остановит мою машину. Править я буду осторожно. А на границе — что ж, расскажу все французским чиновникам.

Тут нет никакого преступления: найти раненого человека и попытаться помочь ему.

Робби сказал:

— Я пошлю с тобой Боба Смита. Он вернется поездом. Думаю, что тебе не следует возвращаться в Италию.

— Пожалуй, — согласился Ланни. — Хватит с меня этой конференции.

— И еще одно, сынок. Если тебе так страстно хочется переделать мир, не можешь ли ты выработать какую-нибудь мирную и разумную программу?

— Хотел бы, Робби! — сказал Ланни с глубоким чувством. — Приди мне на помощь. Ничего я так не желаю!

Добрый самаритянин решил не терять времени на сборы: вещи доставят ему потом. Он ворвался к изумленному Бобу, который уже укладывался спать. — Едем, и притом моментально. Вы поедете со мной во Францию, возьмите с собой паспорт и револьвер. Больше ничего. И никаких сборов — дело срочное. — Когда они уже сидели в машине, он сказал — На заднем сиденье лежит женщина. Я расскажу вам о ней после. Может быть, она и умерла. — Бывший ковбой пережил на своем веку не одно приключение, и его не легко было озадачить. Он надеялся, что сын его хозяина не совершил серьезного преступления; но если и совершил, то все равно — служба есть служба.

Ланни слышал, как оказывают помощь людям, пострадавшим от автомобильной катастрофы, и знал, что если у человека сотрясение мозга, то самое важное — полный покой. И он правил осторожно, избегая толчков и крутых поворотов; время от времени Боб оглядывался назад, чтобы удостовериться, что тело не соскользнуло с сиденья. Недалеко от границы бывший ковбой приподнял женщину, придал ей сидячее положение и уселся рядом, поддерживая ее, чтобы она не упала. Не очень приятно-, но ничего не поделаешь — служба.