Эптон Синклер - Между двух миров

Таким образом, в этот день в истерзанной войной Франции было по крайней мере два счастливых существа. Они немного требовали от мира: только чтобы их оставили наедине. Между ними было то полное понимание, без которого немыслима любовь. Его любовь была воплощением нежности и мягкости, а ее — радостной покорности. Они делили и будут делить друг с другом все, что у них есть. Если ему приходила в голову какая-нибудь мысль, величайшим наслаждением для него было поделиться ею с Мари; если с ним что-нибудь случалось, первым его движением было побежать и рассказать ей. Они могли подолгу молчать; быть вместе было уже достаточно. Она была для него воплощением мечты поэта о той,

И для влюбленной четы началась пора долгого безоблачного счастья. Все, даже самые обычные мелочи жизни озарялись ласкающим светом; любовь стала музыкой, она стала поэзией и искусством, танцами и плаванием, прогулкой и ездой в автомобиле, едой и сном и прежде всего — той легкой изящной беседой, которую Ланни, как житель Франции, научился высоко ценить. Все, что они делали, было вдвойне радостно потому, что они находили больше радости в счастье другого, чем в своем собственном.

Видя, что ее сын чувствует себя на седьмом небе, Бьюти принуждена была сдаться. В конце концов, Мари ведь была женщина из общества, она не эксплоатировала Ланни и не сорила его деньгами, не тратила их на драгоценности, меха и дорогие развлечения. Он привез Мари в Бьенвеню, и Бьюти, подвергнув ее осмотру, не могла не признать, что она красива — особенно сейчас, в золотом ореоле счастья. Обе женщины заключили перемирие; если они не могли быть матерью и дочерью или сестрами, то, по крайней мере, могли сотрудничать в сложном деле: удерживать мужчин дома. Кошачьи когти были спрятаны, осиное жало убрано, змеиные зубы не источали яда. Женщины не кололи друг друга намеками на взаимные слабости и недостатки, а помогали друг другу справляться с причудами и странностями этих опасных созданий — мужчин. Большего и нельзя было ожидать от женщин в этом мире ожесточенной конкуренции.

Выборы в Соединенных Штатах состоялись в ноябре и кончились избранием кандидата Робби — событие, столь важное, что он написал о нем специальное письмо сыну. Это был своего рода «танец диких» над телом поверженного «идеалиста» из Белого дома. Его личность и его идеи были окончательно скомпрометированы; больной Вудро Вильсон числился еще президентом, но никто уже не обращал на него ни малейшего внимания, если не считать того, что сенат с особым удовольствием отменял вое, что было сделано им, отклоняя всякое требование, исходящее из «детской», как выразился кто-то. Четвертого марта, писал Робби сыну, у кормила правления станут представители делового мира Соединенных Штатов, и уж они покажут, как править современной нацией, идущей в ногу со своей эпохой. Знай наших!

Робби не спрашивал сына, какого он мнения об этих делах; он считал, что сын, естественно, должен соглашаться с ним, и большей частью Ланни соглашался, так как не очень хорошо был осведомлен о положении в стране своих отцов. Робби посылал ему «Литерэри дайджест» — скучнейший еженедельник, заполненный рассуждениями о происходящих событиях. Но Ланни предпочитал раскрыть ноты и сыграть с Куртом какую-нибудь новую вещь.

Мнения о мировых событиях он черпал, главным образом, из английских еженедельников, где печатался Рик и которые тот никогда не забывал посылать в Бьенвеню своему другу.

Рик в ту зиму не приехал на Ривьеру по многим причинам. Во-первых, Ланни не считал себя вправе приглашать гостей в «трудное время»; во-вторых, Нина, согласно плану, родила второго ребенка и нуждалась в уходе, который она получала в семье мужа; в-третьих, здоровье Рика улучшилось, может быть, потому, что дела его пошли на лад. Работа подвигалась успешно, мужество восторжествовало над телесным недугом.

Рик все еще тяготел к театру. Он ездил в Лондон смотреть новую пьесу, а затем возвращался домой, писал о ней статью и посылал ее в какой-нибудь журнал. Найти туда доступ было нелегко. Рик писал Ланни: «Есть сотни людей не менее талантливых, чем я, и они торгуют спичками на Риджент-стрит». Такие замечания придавали письмам баронета ярко-розовую окраску. Все друзья Ланни, по видимому, тянули влево. Или весь мир левел? Если так, то одиноко будет в этом мире сыну коннектикутского оружейного фабриканта!