Жак Шардон - Клер

Крик Клер еще долго звучал у меня в голове, и сердцем я ощущал ее боль. Так, рано или поздно, в каждый дом приходит беда, настигает всех без исключения. Я умру раньше нее, думал я, а потому наша сегодняшняя жизнь заранее проиграна, особенно для того, кто переживет другого. Счастье обречено на поражение.

В то воскресенье вместо работы я целый день не отходил от Клер. Я смотрел на нее, слушал ее, стараясь полнее впитать в себя настоящее мгновение, сверх которого не нужно ничего, если бы только можно было его ухватить. Но оно ускользало, словно разжиженное потоками мыслей, увлекавшими меня прочь. Мне недоставало внимания, полноценного присутствия; вечно мы отвлекаемся от того, что любим.

Если холод не выгонял меня раньше, я кончал работу в пять часов, мы с Клер пили чай и в сумерках отправлялись вместе в деревню. Крестьяне живут здесь в лачугах у самой дороги и составляют особую замкнутую касту. Сколько лет я ходил мимо их ворот и только благодаря Клер заглянул внутрь дворов, где прячутся от посторонних глаз гумно, кухонька и плохо отапливаемые комнаты.

Дома, которые посещала Клер, я знал наперечет. Я ждал ее у ворот, притоптывая на месте, чтобы согреться. Однажды, когда она задержалась дольше обычного, я принялся объяснять ей, что раздаваемые нами милости ничто в сравнении с потребностями бедняков. Если хочешь помочь им реально, надо поселить их у себя, но это повлечет за собой новые несправедливости, поскольку всех в один дом не вместишь.

Людям счастливым нестерпимо больно и стыдно за разлитое по миру горе. Мы терзаемся непомерным чувством ответственности, невыполнимыми обязательствами, бесполезной жалостью. Если бы какое-нибудь революционное правительство взяло на себя сверхчеловеческую миссию, и, рискуя уравнять всех в страдании, избавило бы людей от обременительного добросердечия, я бы его приветствовал.

Клер ответила мне, что правительства ее мало интересуют и что она несет личную ответственность за все, непосредственно касающееся ее жизни. Она не согласилась со мной, но мне это даже нравилось.

Случалось, правда, что привязанность Клер к своим подопечным выводила меня из терпения. Как-то раз я собрался после обеда поехать в Париж за новыми перьями, а Клер отказалась меня сопровождать, потому что некая Низия должна была родить в этот день третьего ребенка. Уходя, я заметил, что часы в гостиной спешат на двадцать пять минут: Клер надеялась хитростью добиться большей точности от слуг. Эта ее черта меня неприятно резанула. Я легко прощаю скупость скупцу, тщеславие честолюбцу, упрямство ослу, но я не переношу недостатков у тех, кого люблю и кем восхищаюсь. Это не согласуется с моими представлениями о творении божьем.

Я нервно стиснул ручку двери и бесшумно закрыл ее за собой; мне почудилось, что любовь вот-вот улетучится в образовавшуюся трещину. Но стоило мне сесть в машину и тронуться, как я уже обо всем позабыл.

Я стал обдумывать свой маршрут. Покончив с покупками, я наметил зайти на Крымскую улицу к Изамберу и дать ему немного денег. Как я и предполагал, с Борнео он вернулся нищим и вдобавок больным.

Не доезжая писчебумажного магазина, я остановил машину возле цветочной лавки, изукрашенной, как капелла. Мне хотелось пройтись пешком, поглазеть на витрины, но я был связан автомобилем. Разумнее было бы ездить в Париж по железной дороге: доезжаешь до города со всеми удобствами, а по прибытии обретаешь полную свободу. Эпоха технического прогресса не оставляет нам выбора, мы цепляемся за всевозможные новшества, и никому уж не придет в голову воспользоваться таким старомодным средством передвижения, как поезд. Роскошь цветочной витрины меня слегка покоробила, а вот удержаться от покупки роз я не смог.

В писчебумажной лавке я почувствовал себя неловко с огромным букетом в руках, и тогда мне пришло на ум подарить их Адели. Про Изамбера я и думать забыл.

Я давно уже не навещал Адель, ей было в чем меня упрекнуть. Стоит взглянуть на себя глазами другого, как тебе отроются многие твои недостатки.

Войдя, я положил розы на стол. Адель приняла меня, как обычно, она словно и не заметила моего долгого отсутствия. Сидя подле нее в низком, обитом гобеленом кресле, где я, бывало, проводил долгие часы, я вдруг мгновенным укором ощутил произошедшую во мне перемену. Я совсем иначе смотрел на Адель, и мне было совестно за свои привилегии перед ней. Но ведь и раньше я не был несчастным.

Я со вздохом поведал ей, что приехал в Париж за перьями, потому как в Фонтенбло никогда не найдешь того, что нужно, посетовал на то, что Фернан меня совсем забыл, а сам я превратился в одинокого сельского жителя.