Жак Шардон - Клер

Я, как Коро, всему предпочитаю предрассветный полумрак, я люблю встать летом затемно и в сумеречной спальне подкараулить пробуждение сада. Этот серый, трепещущий, исполненный радостной грусти час, оттенки которого мне никогда не удалось запечатлеть, сообщает мне живительную энергию, которую я сохраняю на весь день; он обогащает мою жизнь секретом свежести, украденным у ночи.

В восемь часов спускается Клер в пеньюаре. Матильда подает завтрак в саду: ароматный кофе, молоко, мед, фрукты. Лужайка уже согрета солнцем, а в тени под деревьями ярью лежит роса. Для Клер этот час с его запахами и светом олицетворяет утро. У меня день начался на рассвете. Мне кажется, что уже поздно, я проголодался и спешу к столу в полотняной блузе, перепачканной красками. Здесь сейчас со мной все, что я люблю: природа, азарт игры и работы, Клер и еще нечто, неподдающееся определению.

Как-то раз, закурив после завтрака сигарету, я прогуливался по аллее, глядя в просвете между деревьями на раскинувшиеся вдали поля. Легкий ветерок обдувал мое тело сквозь полотняную одежду.

Обернувшись, я увидел Клер возле стола, и вдруг ощутил, что мне никогда не наскучит здешняя природа и что я всегда буду любить Клер. Я тогда отчетливо понял, что любовь по сути своей единственна, непреходяща, нерасторжима, но люди ее частенько предают.

Мы полагаем, будто все, что выпадает на нашу долю, в особенности счастье, случайно и касается нас одних. На самом деле к наиболее сильным эмоциям и в радости и в отчаянии мы приходим не сами. Нет ничего абсолютно случайного и личного.

В тот день я отложил живопись и отправился в лес, подгоняемый внезапно возникшей у меня идеей. Мне пришло в голову написать эту книгу, восстановив в ней все, что случилось со мной за последние несколько лет.

В декабре, когда розы в наших краях обернуты бумагой, а среди металлической листвы цветут фарфоровыми цветами розы рождественские, когда под серым небом спят лиловато-зеленые поля, я согревался работой над книгой. Для этого занятия я оборудовал себе комнатку над гаражом и проводил там несколько часов после обеда. Расположись я в доме, Клер не стала бы мне мешать, но я нуждался в полном одиночестве, мне необходимо было отключиться от всего.

После обеда Матильда разводила в этой комнатке огонь, он быстро гас, а дрова продолжали потрескивать у меня за спиной, тихонько, как мышь. Настоящие мыши тоже были, и кошечка, частенько наведывавшаяся ко мне, их ловила. Глядя на игры котят я всегда видел в них неосознанную подготовку к охоте; оказывается, охота — это тоже игра, хотя и жуткая, и случается кошка заигрывается до того, что выпускает добычу. Соображениями пользы мало что объясняется в этом мире.

Когда я спускаюсь в сад, кошечка бежит за мной, радостно вьется вокруг или, вскарабкавшись на дерево, наблюдает за мной из-за ветки. Ее легкое, гибкое тело, кажется, скрывает душу, отличающую ее от всех прочих сородичей.

Для сна она выбирает местечки поуютней, теплые или прохладные — в зависимости от времени года, и всякий раз укладывается в необычайно забавной позе. Бесшумным белым облачком пробирается она по пустым темным комнатам. Бывает, вечером мы уже думаем, что она потерялась, как вдруг на карнизе за черным стеклом появляется ее белоснежная мордочка.

Как-то в воскресенье она залезла ко мне в кровать в тот час, когда, не решаясь проснуться, я досматриваю растревоженный мыслями сон. Я уже понимал, что наступило воскресенье, поскольку слышал выстрелы. Крестьяне, продавшие горожанам земли под строительство, все еще надеются отыскать в здешних местах дичь и по воскресеньям бродят с ружьями вокруг домов.

Я гладил кошечку, свернувшуюся клубком под пуховым одеялом, желая засвидетельствовать ей свою любовь, однако ей милей всего было тепло постели, а мои пальцы только нарушали ее покой. Она выпрыгнула из кровати и устремилась навстречу новым приключениям.

Приняв ванну, я сидел на табурете в туалетной комнате, как вдруг услыхал пронзительный крик и увидел, что Клер рыдает в спальне. Запахнув халат, я вышел в коридор. Внизу в вестибюле стоял садовник. Он принес мертвую кошечку. Ее подстрелил охотник, целившийся в ворон.

Мы признаем неизбежность смерти, признаем даже и то, что она есть некое таинственное продолжение жизни. Я бы взирал без страдания на гибель соседского кота, как без волнения срываю цветок или давлю улитку. Но этого зверька мы любили. Любовь делает смерть трагичной.