Жак Шардон - Клер

— Не нет, а да. Весь последний год ты чем-то озабочен, я это вижу. Почему ты от меня скрываешь? Трудности с деньгами? Ты недоволен Франком?

— У меня есть некоторые затруднения, но не стоит о них даже и говорить…

— Стоит… Я должна знать… Может быть, тебе нужно поступить на службу?..

— Это ничего не изменит. В течение двадцати пяти лет я трудился не покладая рук. За эти годы я бывал и богат, и беден, независимо от результатов моей работы… Богатство приходило ко мне и уходило. Возможно, оно еще раз уйдет…

— Чего ты опасаешься?

— Ничего. Положение улучшается, а со временем станет совсем хорошим.

— Ну а если это время наступит не скоро, если придется ждать три года, десять лет… Я хочу знать худшее.

— Худшее? Я разорюсь.

— И что ты станешь делать?

— Надеюсь, Пьерко предоставит мне место… К сожалению, я буду уже не молод.

— Место на Борнео?

— На Борнео или еще где-нибудь…

— Ты возьмешь меня с собой?

— Ты согласна поехать?

— Разумеется.

— Тебе не страшно переехать в столь необычный край?

— С тобой мне все равно, где жить, здесь или на Борнео, в богатстве или в бедности.

— Интересно только знать, что там будут выращивать… Если я разорюсь, то разорюсь последним…

— Почему ты называешь эти места необычными?

— Там жарко.

— Там вредный климат?

— Да нет. Я знавал англичанок, которые прекрасно его переносили… Худые женщины…

— Тамошний климат вреден для детей?

— Почему ты спрашиваешь?

— Если бы у нас был ребенок, мы могли бы взять его с собой?

— Я предпочитал брать на работу неженатых, именно из-за детей. В семье всегда кто-нибудь да потянет назад во Францию. Я бы не советовал ехать туда с детьми. У нас их нет…

— Ты считаешь, я уже не могу иметь ребенка?

— Почему не можешь? Но ты, кажется, не собираешься стать матерью.

Клер замолчала, а я продолжал ее слушать: иное молчание слышишь глазами, всем существом.

Я не хотел, чтоб у Клер был ребенок, моя любовь замыкалась на ней самой. Ребенок — это риск, помеха, разочарование. Искренне ли я так чувствовал? Было ли это ощущение пережитком того присущего моей натуре страха перед жизнью, от которого я, к счастью, избавился? Или же я думал так по привычке, приобретенной в те годы, когда мы не должны были иметь детей? Трудно сказать, но самая мысль о материнстве Клер приводила меня в ужас. Я был благодарен природе за то, что она до сих пор этому противилась.

Свои опасения, свое нежелание иметь детей я никогда не высказывал Клер, дабы не ущемлять то, что было для нее законной, органической потребностью и предназначением, делавшим ее в моих глазах еще трогательней, подлинней, человечней.

Все политические обновления в Европе имеют одну цель: лучше и справедливее наделить человека теми благами, к которым он сам стремится. Избранные методы могут быть правильными или ошибочными — результаты получатся приблизительно одни и те же. Пока человек сохранит те наклонности, какие у него сейчас, ничего не изменится. Только новая религия, переворот в самой человеческой природе могут привнести что-то новое. Но человечество как раз с этого и начинало, и уже в Ведах была предложена наивысшая вера, способная прельстить род людской и отвратить его от земных привязанностей. Назад дороги нет. Мы движемся в прямо противоположном направлении. Лишившись небесной поддержки, мы вынуждены становиться мудрецами.

Нам, однако, незнакомы даже начала мудрости: любовь к удовольствиям. Если бы человек научился отличать истинные удовольствия и ценить их, он бы довольствовался малым; он искоренил бы в себе семена зависти и тщеславия, сидящие в нем глубже, чем даже вожделение. Он не интересовался бы своим ближним, не стремился бы его превзойти или очернить, у него отпала бы необходимость в постоянном труде, он был бы счастлив у себя дома.

Общество порабощает людей, ему нужны слуги, неутомимые, изобретательные, бездумные. И оттого оно отняло у них самое понятие «удовольствия», подменив его несоразмерными аппетитами, страстью к неистовым развлечениям и заблуждениями, в которые неизменно впадает молодость.

Я сам в достаточной степени развращен, ибо, отправившись на поиски истинных радостей жизни, нашел их очень немного. Но одну все-таки обнаружил: живопись. Не чужая, а моя собственная. Я обладал талантом, сам того не ведая; оспорить этого не может никто: каждый художник понимает живопись по-своему, а публика вообще ничего не смыслит.