Цирил Космач - Весенний день

Тестен всхлипнул. Вспоминая о своих незаконных детях, разбросанных по округе, он каждый раз пускал слезу. Я смотрел на него во все глаза: мне никогда не приходило в голову, что вахмистр может раздеваться и укладываться в постель. Теперь я живо представлял себе Тестена, лежащего в постели: одеяло горкой подымается на его брюшке, руки сложены на груди, он думает и плачет.

— А, брось хныкать! — сказал повар и поставил перед Домиником новую бутылку рому. — Рано или поздно всему придет конец.

— Верно. Вот это по-мужски сказано, — дернулся опьяневший вахмистр. — Смерть всех избавит. Всех приберет. Всех, politisch verdächtig, politisch verlässlich [28] Политически неблагонадежный, политически благонадежный (нем.). — один черт! Ее коса любого достанет — сегодня меня, завтра тебя.

— Нет!.. — впервые подал голос Мартин Урбанья. Он был бледен и дрожал, точно в лихорадке.

— Чего шумишь? — обернулся к нему Тестен. — Или опять завелся?

— Нет! Не хочу умирать! — решительно повторил Урбанья.

Я как сейчас помню его вытянутое землистое лицо, на котором лежала явственная печать близкого конца.

— Не хочешь?.. Ха-ха, это ты здорово сказал! — Тестена разбирала какая-то странная веселость. — А я тебе говорю — помрешь! Раз ты боишься смерти, она за тобой, может, завтра и припожалует. Как знать? Снаряд ахнет — бум-м! — и тебя в клочья. И хоронить-то нечего будет.

— Нет! — запротестовал Мартин Урбанья и ударил кулаком по столу.

Военный врач проснулся и вскинул голову.

Полицейские тотчас повскакали.

— Wer sind Sie? [29] Вы кто? (нем.) — грозно спросил врач, указывая пальцем на Тестена.

— A-aber, Herr Hauptmann… [30] Но, господин капитан… (нем.) — залепетал оробевший вахмистр и попытался усмехнуться: мол, мы же с вами старые знакомые.

— Zu Befehl! [31] Доложить! (нем.) — заорал врач и яростно заскрежетал зубами.

Жандармы вытянулись, и вахмистр отрывисто отрапортовал по всей форме:

— Melde gehorsamst, Herr Hauptmann, Wachtmeister Dominik Testen und Gendarme Martin Urbanja! [32] Осмелюсь доложить, господин капитан, вахмистр Доминик Тестен и жандарм Мартин Урбанья! (нем.)

— Jaa!.. Raus! [33] Ладно!.. Вон! (нем.) — прохрипел врач и указал на дверь. Жандармы опрометью бросились к своим винтовкам, поспешно вскинули их на плечо и вывалились в сени.

— Halt! — заревел врач им вдогонку и треснул кулаком по столу. — Abtreten in Paradeschritt! [34] Стой! Повторить парадным шагом! (нем.)

Жандармы выпрямились и, насколько могли, твердо печатая шаг, промаршировали по сеням к выходу. На лице Доминнка Тестена застыло мрачное, оскорбленное выражение, Мартин Урбанья был белее мела, по его обвислым щекам катились слезинки, точно он маршировал навстречу смерти. Он и в самом деле стремительно приближался к ней: не прошло и месяца, как Мартина перевели в Горицу, где в него угодил артиллерийский снаряд.

Дед вошел в кухню и поманил нас пальцем. Боязливо съежившись, мы проскользнули мимо разъяренного врача и затопали по лестнице к маме, которая раздела нас и уложила в постель.

Когда мы наутро проснулись, все было по-другому. Стрельба затихла, из горницы не доносилось больше беспрерывное «Алло! Алло! Алло!». Вместо этого отовсюду слышался разговор на совершенно неизвестном нам языке, звучащем широко и открыто. Мы со старшей сестрой бросились к окну. По всей долине, по шоссе, по проселку и обоим травянистым берегам реки, тянулись нескончаемые вереницы темнолицых солдат в зеленой форме.

— Итальянцы! Пленные! — воскликнул я и скатился по лестнице.

Внизу все было перевернуто. Офицеры ночью собрали свои телефоны и исчезли. Исчез и повар. В сенях оставался только его огромный стол, весь в тесте. Вокруг дома стоял шум и гам. Итальянцы кишели, как саранча: в опустелом хлеву, в пустых амбарах и погребах, в пустом свином закуте и на гумне, и сразу же пытались развести огонь, чтобы обсушиться и согреться. Мама и дед без передышки бегали как безумные с ведрами воды по двору: дед в хлев, на гумно и в амбары, мама в свиной закут и в горницу, через окно которой она заливала костер, разведенный пленными под застрехой. В толпе пленных суетились солдаты, они кричали, штыками заставляли итальянцев встать и выталкивали со двора. Я сновал по дому, высовываясь в открытые окна, пока сестра не воскликнула:

— Слушай, давай флаги сделаем!

— Флаги? Ага. А как?

— Придумала, — гордо ответила сестра и прижала палец ко лбу. Она достала из сундука, стоявшего у печки, старую тетрадку, вырвала из нее чистый лист, сорвала синюю обложку и положила рядом красную промокашку.