Адальберт Штифтер - Бабье лето

— Могу ответить лишь благодарностью за всю доброту, с какой отнеслись ко мне вы и хозяин этого дома, — сказал я. — Если Густав испытывает некоторую приязнь ко мне, то причиной тому, наверное, его доброе сердце, и если вы не откажете мне, я непременно буду среди гостей Штерненхофа.

Я чувствовал, что надо бы попрощаться и с Наталией, но не в силах был вымолвить ни слова и только молча поклонился. Она ответила на этот поклон тоже молча.

Затем мы покинули дом и вышли на песчаную площадку. Гнедые с каретой уже стояли перед оградой. Прислуга была уже в сборе. Были здесь Ойстах со своими работниками, садовник со своими людьми и женой, и управляющий с главным скотником тоже пришли с хутора.

— Большое спасибо вам, дорогие, — сказала Матильда. — Спасибо за вашу любезность и доброту, служите своему хозяину верой и правдой. Ты, Катарина, присматривай за ним и за Густавом, чтобы с ними не случилось никаких неприятностей.

— Знаю, знаю, — продолжала она, увидев, что Катарина хочет что-то сказать, — ты делаешь все, что в твоих силах и даже больше того. Но так уж устроен человек, что он просит об исполнении своих желаний, хотя и знает, что они и так будут исполнены и даже уже исполнены.

— Счастливо вам доехать до дома, — сказала Катарина, целуя Матильде руку и вытирая глаза краем передника.

Все подошли прощаться. У Матильды для каждого нашлось приятное слово. Откланивались и Наталии, которая тоже любезно благодарила.

— Ойстах, не забывайте Штерненхофа, — сказала Матильда, повернувшись к нему, — навестите нас вместе с другими. Я не хочу сказать, что вы можете оказаться там нужны и по делу. Приезжайте ради нас.

— Приеду, высокочтимая госпожа, — отвечал Ойстах.

Еще несколько слов она сказала садовнику и его жене и управляющему хутором, после чего все немного отступили назад.

— Будь благополучен, дитя мое, — сказала она Густаву, перекрестив ему лоб большим и указательным пальцами и поцеловав его в лоб же. По его большим черным глазам, в которых стояли слезы, я видел, что он готов был броситься ей на шею. Удерживала его от этого, вероятно, составлявшая часть его натуры стыдливость.

— Оставайся такой же милой, Наталия, — сказал мой гостеприимец.

Девушка поцеловала бы протянутую ей руку, если бы он это позволил.

— Еще раз спасибо тебе, дорогой Густав, — сказала Матильда моему гостеприимцу. Она хотела сказать еще что-то, но из ее глаз хлынули слезы. Она взяла белый тонкий платок и прижала его к заплаканному лицу.

Глаза моего гостеприимца сохраняли спокойное выражение, но из них тоже полились слезы.

— Счастливого пути, Матильда, — сказал он наконец, — и если во время твоего пребывания здесь чего-то недоставало, спиши с нас этот долг.

Она отняла платок от глаз, еще полных слез, показала на Густава и сказала:

— Вот мой самый большой долг, долг, который я, наверное, никогда не смогу погасить.

— Он и не рассчитан на погашение, — возразил мой гостеприимец. — Не говори об этом, Матильда. Если делается что-то хорошее, то делается это от души.

Они еще несколько мгновений подержали друг друга за руки, и утренний ветерок бросил к их ногам несколько лепестков отцветших роз.

После долгих дождей день выдался очень ясный, не слишком теплый. Верх кареты был откинут. Вуаль с той же шляпы, которая была на ней в день приезда, Матильда опустила на лицо. А Наталия свою вуаль подняла и подставила глаза утреннему ветерку. Когда и Арабелла села в карету, лошади тронули, колеса оставили борозды в песке, и карета покатилась вниз к большой дороге.

Мы вернулись в дом.

Все разошлись по своим комнатам и занялись своими делами.

Побыв некоторое время у себя, я вышел в сад. Я пошел к цветам, которые во множестве еще цвели, несмотря на то, что их время уже миновало, прошел к овощам, к карликовым плодовым деревьям и, наконец, поднялся к высокой вишне. Оттуда я направился в теплицу. Там я застал садовника, который трудился над своими растениями. Увидев меня, он пошел мне навстречу и сказал:

— Хорошо, что я могу поговорить с вами наедине. Вы его видели?

— Кого? — спросил я.

— Ну, вы же были в Ингхофе, — отвечал он, — значит, вы, наверное, взглянули на cereus peruvianus.

— Нет, не посмотрел, — сказал я, вспоминая разговор, в котором он рассказал мне, что в Ингхофе есть очень большое растение этого рода, — я забыл о нем.

— Ну, если вы забыли, то уж хозяин-то взглянул на него.

— По-моему, когда мы были в теплице, никто не обращал нашего внимания на это растение, — возразил я. — Ведь если бы кто-то другой подошел к этому цветку особо, я, конечно, заметил бы это и тоже посмотрел на него.