Адальберт Штифтер - Бабье лето

Мой гостеприимец сказал, что, наверное, были времена не только более тонкого художественного вкуса, но и времена всеобщего, вплоть до простонародья, понимания искусства. Ведь откуда бы иначе взялись произведения искусства в такой глуши, как Керберг, как иначе появились бы они в еще меньших церквах и часовнях плоскогорья, которые часто одиноко стоят на каком-нибудь холме или торчат на какой-нибудь лесной горке, как иначе объяснить, что церковки, полевые часовенки, дорожные столбы, памятники старинных времен сделаны с таким мастерством. Ныне же упадок искусства захватил и высшие сословия, ведь мало того, что в церквах, на могилах и в священных местах выставляют на обозрение народу отвратительные изваяния, которые скорее убивают, чем будят благоговение, так еще к себе, в барский замок, часто тащат пустые и нищие духом поделки бессильной эпохи. Во время этих рассуждений на моего гостеприимца и на Ойстаха напала печаль, не совсем мне понятная.

После алтаря мы осмотрели и всю церковь, осмотрели статую ее основателя, осмотрели другие старинные надгробия и надписи. Тут оказалось, что в отличие от окон нефа в сводах пяти окон вокруг амвона не было каменных розеток, что вновь доказывало, что стекло из этих окон когда-то вынули, а каменные оправы убрали — то ли для лучшего расположения витражей, то ли просто чтобы удобнее было вставить четырехугольные стекла. Обогащенный новыми мыслями, я вышел из церкви со своими двумя провожатыми.

Обратно мы поехали другой дорогой, чтобы я мог увидеть и другие части этого края. Мы осмотрели еще несколько церквей и небольших построек, и Ойстах обещал мне, что дома покажет мне зарисовки того, что мы видели. По дороге мои спутники говорили также о предполагаемом времени, когда появилась церковь, составлявшая цель нашей поездки. Об этом времени они судили по архитектуре и по всяким украшениям. Они жалели только, что нельзя узнать об этом точнее из документов, поскольку в архив старого замка доступа не было.

В полдень следующего дня мы снова проехали по уступчатым склонам и поздно ночью добрались до дома роз.

Спустя несколько дней я напомнил садовнику о договоре насчет посещения Ингхейма. Он обрадовался моей внимательности, как он это назвал, и в один погожий день мы отправились в замок. Мы назвали причину своего прихода и были приняты с большой предупредительностью. Мы тут же направились в теплицу, и растение, к которому меня подвел садовник Симон, оказалось действительно очень красивым и крупным. Я не знал точно, как вообще развиваются эти растения и какой величины они способны достичь. Но более крупного я не видел нигде. Заметил я также, что в Ингхейме не очень-то его ценят: угол теплицы, где оно росло прямо в земле, был самым запущенным, он был завален подпорками для цветов, лыком, опавшими листьями и тому подобным и так заставлен подставками, на которых стояли другие растения, что они совсем заслоняли его. Правда, у самого потолка можно было увидеть зеленую руку этого растения, но туда я в первый свой приход не смотрел. Теперь мой провожатый узнал, что это сегeus peruvianus, и объяснил мне его признаки. Никаких других кактусов мы в Ингхейме не обнаружили. После всяких знаков внимания, явленных нам в замке, мы под вечер отправились восвояси, и я утешил своего старого провожатого, сказав, что, по-моему, будет нетрудно заполучить это растение в дом роз. Там оно дополнит и украсит коллекцию, а в Ингхейме оно прозябает в одиночестве. Желание моего гостеприимца, конечно, исполнят, а уж я постараюсь помочь этому делу.

Вскоре мы отправились в гости в Штерненхоф. На этот раз кроме Ойстаха поехал и Густав. Серых запрягли в большую коляску, чем та, на которой мы ездили в плоскогорье, и мы покатили по холму вниз. Стояло очень раннее утро, до восхода солнца было еще далеко. По главной дороге мы поехали в сторону Рорберга и наконец стали подниматься на взгорье у Алицкого леса. Когда лошади медленно взяли в гору, мой гостеприимец сказал:

— Возможно, что в прошлом году вы увидели на этом месте Матильду и Наталию. Когда они приехали ко мне к цветению роз и я рассказал им о вас, о вашем пребывании у меня и о вашем отбытии в утро их приезда, они сказали мне, что встретили на Алицком взгорье какого-то путника, похожего на того, кого я им описал.

Мне стало совершенно ясно, что две дамы, встреченные мною в то утро на этом месте, были действительно Матильда и Наталия. Теперь у меня перед глазами отчетливо возникли те же дорожные шляпы, что были на них и на этот раз, вспомнились также карета и гнедые лошади. Вот почему, стало быть, мне всегда казалось, что Наталию я уже видел однажды. Я ведь даже подумал тогда, что человеческое лицо — самый благородный предмет для искусства рисования, но как человек неловкий, лучше разбирающийся в тех своих впечатлениях, что не связаны с людьми, я не удержал этот образ в своем воображении. Я сказал своему гостеприимцу, что своим замечанием он оказал помощь моей памяти, что теперь я все отчетливо вспоминаю, что на этом подъеме мне встретились Матильда и Наталия и что, когда их карета медленно съезжала с горы, я посмотрел им вслед.