Андрэ Стиль - У водонапорной башни

И вдруг после этого разговора — собрание. Какая же это сила, совсем особенная атмосфера! С каким гневом говорили, вставая один за другим, и мужчины и женщины. «И знаешь, Леа, когда они так шумели, стучали кулаками по столу, а некоторые даже выражались не совсем прилично, мне самому хотелось крикнуть им — давай, давай, не стесняйся! Ведь они и наш дом защищали. Рабочие сильны и знают свою силу, не дают себя в обиду, этого у них не отнимешь. И потом, зря говорят, будто они ничего не признают, кроме своих организаций и своих интересов. Когда Гиттон объявил, что Андреани согласился дать свою подпись по просьбе господина Эрнеста, все дружно зааплодировали. У них нет ни злобы, ни зависти. Они рады договориться со всеми, никого не отталкивают. Надо было видеть, с какой симпатией все смотрели на нас… А наш-то Гиттон! Он, оказывается, боевой, не жалеет себя!» Как раз Гиттон сообщил, что он занимается не только рабочим поселком, но побывал и в деревне по другую сторону аэродрома, километра за три отсюда, где американцы собираются согнать с земли крестьян.

— По правде сказать, это получилось случайно. Теперь ведь, куда ни пойдешь, всюду людей подстерегает такая же беда, как и нас. Вы все знаете, что у меня мальчик пропал; его приютил у себя один крестьянин. Он сообщил мне об этом, правда, не сразу, но сообщил — крестьяне не любят спешить. И то сказать, они ведь не сдельно работают. Мы здесь по часам рассчитываем, а они — по месяцам. Как только мне сообщили, где мой сынишка, я сейчас же покатил туда на велосипеде. Теперь я немного знаю, что там делается. Крестьяне, видно, тоже недовольны…

Господин Эрнест подумал сперва: если крестьянам удастся отстоять свою землю, тогда американцы обязательно расширят территорию аэродрома за счет поселка… Но Гиттон как раз говорит обратное — сопротивление крестьян и наше сопротивление взаимно усиливают друг друга. И, слушая слова Гиттона, Эрнест усомнился в своем первом выводе. Тут есть над чем поразмыслить.

Во всяком случае бесспорно, что далеко еще не все потеряно: американцы попомнят свой проклятый аэродром. Ходят слухи, что создается второй комитет, поскольку американцы угрожают также захватить большой дом, где помещалась немецкая комендатура, — после войны в нем устроили школу профессионального обучения. Сейчас школа закрыта на каникулы. Словом, все одно к одному. В этом месте речи Гиттона в зале раздаются недовольные голоса.

— Профшкола — это, конечно, хорошо. Но сейчас-то она пустует, да, поди, и совсем закроется. Почему бы нам туда не въехать? Там больше тридцати комнат получится. Все лучше, чем в наших развалюшках!

Домой старики возвращались в кромешной тьме — ни одного фонаря, ни одной лампочки. Леа повисла на руке мужа, а он осторожно ощупывал палочкой дорогу. Вдруг господин Эрнест сказал:

— В конце концов, Гиттон поступил геройски. Я, конечно, не сравниваю его с нами, но ведь он тоже сумел выйти из положения — приспособил для жилья дот. Кто знает, если бы ему повезло, он бы тоже мог…

— Какой ужас с этим мальчиком, который сбежал! — невпопад ответила Леа. — А мы-то ничего и не знали!

И действительно, Поль убежал не очень далеко — всего за пять километров. Он сам не помнил, как очутился на зацементированной дорожке, огибавшей бывший немецкий аэродром, а потом зашагал куда глаза глядят. С наступлением темноты ему стало очень грустно, и с каждым часом мальчик все острее сознавал свою вину перед папой и мамой Гиттон, которых он так незаслуженно огорчил. А все-таки вернуться он не решался. Грубые башмаки больно натерли голые ноги, он чувствовал, что лодыжки у него все мокрые от крови, и ему становилось еще страшнее. К боли он притерпелся, да и на ходу она не так давала себя знать, зато стоило остановиться на минуту, и ноги жгло, как огнем. Если вернуться домой ночью, придется рассказать, как было дело, или что-нибудь сочинить. И от этой мысли Поль тоже страдал… Так он и не посмел повернуть назад. Наконец он добрел до какой-то деревни. Только несколько огоньков мерцало среди разрушенных войною домиков; откуда-то доносился собачий лай. От этих одиноких ферм веяло безнадежной тоской. Черные тучи шли очень низко и очень быстро, казалось, что сама ночь движется над уснувшей деревней и вся эта громада мрака, только каким-то чудом висящая в воздухе, вот-вот рухнет на землю всей своей тяжестью. И лишь одно сковывало эту бегущую куда-то ночь — неумолимый холод, как будто задавшийся целью превратить путника в ледяной столб. Поль крадучись направился к тускло горевшему огоньку. По запаху свежего навоза мальчик догадался, что здесь ферма. Во дворе загремела цепью собака, но не залаяла. Поль подошел на цыпочках к освещенной двери и, сам не зная зачем, стал прислушиваться — его поразил глухой, мерно повторявшийся звук: проснувшаяся корова тихо била хвостом о перегородку; из приоткрытой вверху створки на него пахнуло густым, тяжелым запахом хлева. В хлеву все-таки тепло. Там можно бы дождаться рассвета. Но открыта была только верхняя створка, чтобы скотина могла дышать свежим воздухом. Нижняя створка, очевидно, заперта на засов. Мальчик просунул руку внутрь и стал шарить по доскам. Если удастся открыть дверь, он тут же прошмыгнет в уголок, подальше от коров, которые наводили на него ужас. Привязаны ли хоть они? Засов поддавался туго, но вдруг громко щелкнул. Одновременно скрипнула верхняя створка. Коровы беспокойно задышали. Пес залился оглушительным лаем, в ту же минуту в доме распахнулась дверь и в ярко освещенной ее рамке появился старик с молотком в угрожающе поднятой руке. Поль побежал; однако он боялся, что старик догонит и стукнет его молотком по голове. Поэтому он остановился и закричал: