Джон Голсуорси - Фриленды

Наступило молчание. Феликс не выдержал и обернулся. Батрак тревожно озирался — он словно впервые сообразил, что находится в заключении; внезапно он поднял руки, большие и грубые, и сжал их между коленями; и снова его взгляд заметался по стенам камеры. Феликс услышал, как у него за спиной кто-то откашлялся, и, снова ощутив запах гуттаперчи, понял, что этот запах всегда сопутствует тем минутам, когда сердце мистера Погрема преисполняется жалостью. Потом он услышал шепот Дирека: «Помни, Боб, мы тебя не оставим» и еще что-то, вроде: «Только ни в чем не признавайся». Затем, проскочив мимо Феликса и маленького адвоката, юноша выбежал из камеры. Он высоко держал голову, но по лицу у него текли слезы. Феликс вышел вслед за ним.

Гряда белесовато-серых облаков поднималась над красными черепичными крышами, но солнце светило ярко. Образ простодушного великана, запертого в камере, неотступно преследовал Феликса. Даже к своему племяннику он впервые почувствовал какую-то теплоту. Вскоре к ним присоединился мистер Погрем, и они ушли.

— Ну как? — спросил Феликс.

Мистер Погрем ответил ворчливым тоном:

— Не виновен и отвечать на вопросы до суда не будет. Вы имеете на него влияние, молодой человек. Молчит, как рыба. Бедняга…

И до самого дома он больше не произнес ни слова.

Дамы сидели в саду, окруженные множеством маленьких Погремов, и пили чай. Феликс занял место рядом с адвокатом, который не сводил глаз с Недды он заметил, что в хорошем настроении мистер Погрем благоухает только сигарами и лавандой.

После посещения Трайста Феликс и Недда вернулись в Бекет, высадив Дирека у поворота на Джойфилдс. В Бекете уже знали об аресте. Попутно с оплакиванием «положения в деревне», последними городскими сплетнями и забавными происшествиями во время гольфа это известие составило тему для разговоров за столом, ибо чудотворные болгарские углеводы уже отошли в прошлое. На этот раз здесь съехались «шишки» совсем другого пошиба, чем три недели назад; и общество оказалось довольно однородным — они выдвигали всего три проекта решения земельного вопроса, и ни один из этих проектов, к счастью, так же не посягал на существующий порядок, как панацея из картофеля и черного хлеба, ибо они строились на вере (разделяемой солидной прессой и всеми столпами общества) в то, что яичницу можно сделать, не разбивая яиц. Во всяком случае, гости Клары сходились в одном: вопрос этот чрезвычайно важен. Согласие в этом пункте несколько напоминало билет, который предъявляют при входе: никто не мог войти в Бекет без этого убеждения, а если случайно входил, то выклянчивал этот пропуск или просто заимствовал его у других, как только вдыхал в прихожей запах цветочной смеси; правда, когда гости возвращались в город, они нередко еще по дороге выбрасывали из головы даже мысль о земельном вопросе, но это не меняет дела. Словесная оргия за первым обедом (увы, даже в Бекете бывало лишь два обеда в те два дня, когда туда съезжались «шишки») только лишний раз доказала, что, по всеобщему мнению, батракам и арендаторам живется вовсе не плохо, и вся беда в том, что упрямцы почему-то не желают оставаться «на земле».

Однако Генри Уилтрем и полковник Мартлет выдвинули проект, запрещавший под страхом наказания покидать «землю» без достаточных на то причин; для того, чтобы установить, были ли у батрака достаточные причины уйти, предполагалось создать беспристрастные местные комиссии из одного, землевладельца, одного фермера и одного батрака, которые должны принимать решения большинством голосов. Кто-то позволил себе заметить, что обязательное соотношение двух голосов против одного может ущемить свободу личности, но большинство считало, что интересы страны стоят гораздо выше подобных соображений, что такой или схожий метод, пожалуй, — наилучший выход из всех трудностей. Прежние, более примитивные планы поощрения мелкого землевладения с помощью обеспечения прав арендатора и строительства добротных домов вышли из моды, так как появился страх, что они противоречат законам об охоте и ставят под угрозу другие почтенные институты. Не могли же государственные мужи притеснять тех, кто сам, а еще раньше их отцы и деды с большими затратами огораживали общинные земли, превращали леса в заповедники для дичи, а поля — в прелестные зеленые лужайки. Часть гостей — судя по тому, как они молчали, это были самые влиятельные люди, — явно склонялась к новой линии Генри Уилтрема. В сочетании с его скользящим налогом на импорт зерна это составляло вполне солидную платформу.