Эйно Лейно - Мир сновидений

На следующий день газеты содержали длинные репортажи о том знаменательном представлении, а имя директора Каруселли было у всех на уста Но и Мишутка не остался без внимания в это разливе популярности. Общественное мнение н; рекло его национальным медведем Финляндии, под этим именем его затем узнали в Старом, позднее и в Новом Свете.

Самому Мишутке было все равно — называ1 они его хоть как угодно. Он ощущал только, чт< механически исполняет некое высшее назначение которого он не выбирал и по отношению к кото рому у него никогда и не было никакой возможности выбора: оно родилось вместе с ним и вместе с ним когда-нибудь умрет.

Он был подлинный артист.

Мишутка седел в победах и лаврах.

Мех его тускнел все больше, его ноги начинали деревенеть, а голова день ото дня становилась все крупнее и тяжелее. Иногда он боялся, что она просто отвалится от позвонков.

Все же еще было в каждой его лапе силы на девятерых. Еще чутко различали его уши ритмы маршей и танцев, еще владел он всеми трюками, которым обучился в юности, и никогда раньше его мастерство не было на такой высоте.

Но он больше не усваивал ничего нового. Он умел только то, чему научился в молодости.

У него совсем больше не было увлеченности работой или честолюбия. У него не было никакой охоты показывать свое умение другим. Ему достаточно было знать и чувствовать, что умение это существует и при желании он может в любой момент проявить его.

Осуждение и критика окружающих были ему теперь безразличны. Он стал настолько равнодушен даже к собственному достоинству, что позволял барану скакать на себе верхом, а маленьким детенышам шимпанзе висеть на своих боках, вцепившись в шерсть.

«Почему бы не позволить им поиграть со мной? — думал Мишутка. — Я же знаю, что при желании мог бы одной лапой раздавить их. Но зачем мне делать это? Неохота, нет смысла! Они слишком ничтожны. Я бы только облагородил их своим царским ударом».

Одним словом, Мишутка устал. Были у него и другие причины чувствовать себя одиноким И высокомерным.

Старый директор Каруселли давным-давно уже умер, и его сын унаследовал как цирк, так и Ми-шутку и все остальное хозяйство. Вместе с ним пришли и в цирк новые времена. Уже не так сильно увлекались благородным искусством верховой езды. Главную роль теперь отводили борцам.

Мишутка по-прежнему оставался любимцем публики; но уже не таким притягательным, как прежде. Все знали и его, и все его штуки наизусть, были даже такие, которые осмеливались зевать во время его выступлений.

Правда, сам он зевал еще больше. Ему было скучно! Но от него это ощущение скуки передавалось публике, так что молодой директор никогда не бывал доволен им.

— Мы должны взять в наше заведение нового Мишутку! — заявил он с недовольным видом одному профессору-репетитору, когда Мишутка исполнил свои трюки равнодушнее обычного. — Этот начинает уже халтурить.

Профессор-репетитор, который служил со времен старого Каруселли и который по-прежнему свято чтил Мишутку, вытаращил глаза.

— Новый Мишутка! — изумился он. — Такие ведь не растут на каждой елке! Мишутка не какой-нибудь обыкновенный медведь, Мишутка — гений! Ваш покойный батюшка, позвольте сказать…

— Мой покойный батюшка, позвольте сказать, — процедил молодой Каруселли, вперив в него грозный и пронизывающий взгляд, — держал на службе много старого хлама, от которого нам пора понемногу избавляться. По крайней мере, он должен выступать реже, чем раньше. Он просто портит нашу программу.

— Он же все-таки старый и верный слуга, — осмелился скромно заметить профессор-репетитор, с грустью думая в этот момент о собственной будущей участи.

— Но публика требует нового, каждый день нового! — вспылил молодой хозяин. — Нам не прожить на старье, будь оно какое угодно почтенное и верное. Мы умрем с голоду1 Или вы беретесь научить Мишутку новым трюкам?

Нет, этого даже профессор-репетитор не рисковал взять на себя.

— Вот то-то же! — победно провозгласил молодой Каруселли. — Вы и сами в него не верите. Вы видите, нам надо завести нового Мишутку.

Все же пока удовлетворились тем, что Мишутка стал выступать реже.

У Мишутки теперь было достаточно времени лежать в клетке, размышлять и грезить. И поскольку сон стал для него самым большим удовольствием, он лежал целыми днями, закрыв глаза, так что уже много раз думали, что он умер. Но он жил! Только душа его ушла так глубоко внутрь, что грохот и суета внешнего мира не достигали ее.