Сомерсет Моэм - Карусель

— Нельзя ли взглянуть на малыша? — спросила она.

Без единого слова девушка сделала шаг в сторону, и миссис Кастиллион подошла к колыбели. Маленький ребенок открыл огромные голубые глаза и лениво зевнул.

— Позвольте взять его на руки, — попросила Грейс.

И вновь румянец на мгновение залил щеки Фанни, когда она, смягчившись, взяла ребенка и передала его Грейс. Грейс покачала его, нежно напевая, а потом поцеловала. И тут у нее из груди вдруг вырвался крик:

— О, как жаль, что это не мой малыш!

Она посмотрела на Фанни с печальным томлением в глазах, ставших еще более яркими от слез. И ее теплые чувства наконец растопили лед отчаяния, сковавшего девушку. Фанни, закрыв лицо руками, разрыдалась. Грейс положила ребенка в колыбель и заботливо склонилась над его юной матерью:

— Не плачьте. Осмелюсь предположить, мы сможем что-то сделать. Поговорите со мной и позвольте подумать, чем я могу помочь.

— Никто не сможет помочь, — простонала она. — Нам нужно уехать через неделю. Так сказал сквайр.

— Но я попытаюсь заставить его изменить решение, а если не получится, то позабочусь о том, чтобы вы с ребенком ни в чем не нуждались.

Фанни с безнадежным видом покачала головой:

— Отец говорит, если я уйду, он тоже уйдет. О, сквайр не может нас выгнать! Что же нам делать? Нам всем придется голодать. Отец уже не так молод, и он не найдет работу сразу, да и Джиму с Гарри тоже придется уйти.

— Вы мне не верите? Я сделаю все, что смогу. Уверена, мой супруг позволит вам остаться.

— Сквайр — непреклонный человек, — пробормотала Фанни. — Когда он решает что-то сделать, он это делает.

И теперь за обедом, глядя на Пола и его мать, Бейнбриджа и мисс Джонстон, Грейс ощутила едкую неприязнь к ним из-за их узколобой жестокости. Что могли они знать об ударах судьбы, когда их самодовольство так облегчало им жизнь?

— Фанни Бриджер не хуже кого бы то ни было, и она очень несчастна. Я рада, что навестила ее, и я пообещала сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ей.

— Тогда я умываю руки! — с яростью воскликнула старшая миссис Кастиллион. — Но могу заявить: я шокирована и возмущена, что вам абсолютно чуждо всякое понятие о приличиях, Грейс. Думаю, вы должны иметь хоть какое-то уважение к имени мужа и не опускаться до потакания аморальной женщине.

— Я тоже думаю, что с твоей стороны было опрометчиво ходить в дом к Бриджерам, — мягко заметил Пол.

— Вы все невыносимо жестоки! В вас есть хоть крупица жалости или милосердия? Разве вы сами никогда не совершали в жизни поступка, о котором сожалеете?

Миссис Кастиллион с суровым видом повернулась к Грейс:

— Пожалуйста, не забывайте, что мисс Джонстон — одинокая женщина и не привыкла к обсуждению вопросов такого рода. Пол и так проявил чрезмерное снисхождение. Будь он еще мягче, могло бы показаться, будто он потворствует непристойному поведению. Долг людей нашего положения — следить за теми, кого Провидение передало нам на попечение. Это наш долг — наказывать их, как и награждать. Если у Пола остались хоть какое-то представление о своих обязанностях, он немедленно выгонит в шею все семейство Бриджер.

— Если он это сделает, — заявила Грейс, — я тоже уйду.

— Грейс! — воскликнул мистер Кастиллион. — Что ты имеешь в виду?

Она посмотрела на него сияющими глазами, но не ответила. Все тут были против нее, и она понимала, что бесполезно пытаться что-то предпринять до следующего дня, когда уедет мать Пола. И все же было невероятно трудно промолчать, борясь с отчаянным искушением выложить им историю ее собственного постыдного падения.

«О, эти добродетельные людишки! — думала она. — Они ни за что не успокоятся, пока не увидят, как мы жаримся в аду! Как будто нужен ад, когда каждый грех влечет за собой мучительное наказание. И они никогда не находят для нас оправданий. Они не знают, от скольких соблазнов нужно удержаться ради одного, которому ты все-таки поддашься».

Увы, Грейс обнаружила, что муж не намерен отступать, и хотя перепробовала все возможные средства, он оставался непреклонен. Она попеременно была нежной и настойчивой, презрительной, расстроенной и злой, но наконец из-за невозмутимого самодовольства Пола пришла в неистовую ярость. Он был человеком, который гордился педантичным исполнением каждого принятого решения, и после того как заявил, что по истечении недели Бриджеры должны уйти, никакие воззвания к здравому смыслу и чувствам не могли заставить его передумать. И хотя его бесконечно огорчало то, что он расстраивает жену, а ощущение ее холодной враждебности причиняло сильную боль, чувство долга явно указывало ему, в каком направлении действовать, а страдания, которые он при этом испытывал, только укрепляли в собственной правоте.