Эрвин Штриттматтер - Чудодей

Чем дольше Станислаус писал, тем спокойнее становился.

На другое утро ученик Герман доложил:

— Четверо учеников к работе готовы, больных нет, все мешки выбиты!

Хозяин стоял перед строем учеников, и глаза у него были как у сенбернара мясника Хойхельмана.

— Новенький, три шага вперед, раз-два! Шагом марш!

Станислаус сделал три шага вперед.

— Раз-два, я сказал. Встать в строй!

Станислаус снова встал в строй учеников.

— Три шага вперед, шагом марш!

Станислаус более ретиво вышел вперед. Но для мастера это оказалось недостаточно. Он опять прогнал его в строй. Последовала команда лечь. Потом — встать.

— Встать! Лечь! Встать! Лечь! — Мастер Клунч позабыл о пекарне. Перед ним были уже не ученики, а новобранцы. И сам он был уже не в шлепанцах, белом переднике и колпаке, не среди квашни с тестом и мешков с мукой, а на замусоренном дворе казармы в Данциге. Черт побери! Он даже сунул руку за пазуху между второй и третьей пуговицей своего пекарского мундира, чтобы вытащить записную книжку, фельдфебельскую штрафную книжку. Никакой книжки там, конечно, не было, а была только его волосатая грудь. — Нале-во! Направо! Кругом! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Живее, сукин сын!

Остальные ученики стояли в строю и зевали. Подумаешь, невидаль! Какой-то новичок, которого надо запугать! Они уже прошли через это. И нечего беспокоиться. Карл проворчал еле слышно:

— Ничего, придет и наш день! Социал-демократическая молодежь не будет терпеть вечно!

Мастер Клунч в своей штрафной муштре дошел уже до приседаний. Станислаус приседал как колонок, быстро распрямлял ноги и снова нырял в приседании. Пот градом катился по его щекам. У него даже не было времени воззвать к своим тайным силам. Нужен покой, полный покой, чтобы воспользоваться ими. И тогда он прибег к обычным земным средствам: мастер Клунч потребовал, чтобы он выполнил упор лежа. Станислаус улегся так, что вытянутыми ногами задел штабель смазанных жиром противней. И тут же с ловкостью кузнечика поджал ноги. Трах-бах! Штабель противней рухнул. Жестяным листам фельдфебель был не указ. Мастер Клунч начал скакать на одной ноге, пока и ее не вывел из строя, ударившись о край противня. И тут вице-фельдфебель растянулся во весь рост на полу пекарни. Еще один противень упал на его толстый живот. У Клунча перехватило дыхание, и уже никакие команды не срывались с его губ. Вероятно, он счел, что его засыпало в блиндаже.

В этот день булочки были готовы с опозданием на целый час. Постоянные покупатели пошли к конкуренту. Хозяин хромал, и время от времени его рвало. Потоки пива и шнапса извергались из его пасти.

Никто не жалел хозяина, даже хозяйка. Станислаусом же, наоборот, все восхищались.

— Здорово он это устроил, — говорили ученики. — Вот если бы старик заболел как следует и мы бы ему сказали последнее «прости»…

Людмила тоже восхищалась Станислаусом:

— Я думаю, ты здорово изнасиловал пасторскую дочку!

— Перестань, Людмила!

— Ты ее уже не любишь?

— Я люблю ее днем и ночью.

— А я думала, если бы ты ее разлюбил, может, я могла бы… А кстати, она ответила на твое письмо или как?

— Она написала мне больше двух толстых писем, набитых поцелуями и локонами. В одном письме была ее ресница, а на реснице слеза, — врал Станислаус.

— Слеза?

— Ну, не сама слеза, а след от слезы — в письме.

— Значит, у тебя все хорошо.

— Грех жаловаться, Людмила.

— Можешь написать ей, чтобы посылала письма на мое имя.

Станислауса осенило:

— Я буду посылать письма от твоего имени. Там, в тюрьме, где держат Марлен, проверяют, не любовное ли письмо приходит. Никто о любви не подумает, если на конверте будет твое имя.

Да, Людмила хотела быть доброй. Своей любви у нее не было, и потому она хотела послужить хотя бы любви чужой.

Мастер Клунч отомстил за провал своей штрафной муштры. Разве не должен он был укротить этого строптивого ученика? Станислаус получил наряд вне очереди. По вечерам, когда на столиках кафе горели маленькие лампы и зал заполнялся посетителями, он должен был помогать Людмиле у стойки. Норовистую лошадь надо сперва загнать как следует! Станислаус должен был мыть стаканы, открывать бочонки с пивом, накладывать мороженое в вазочки и относить на кухню грязные кофейные чашки.

Теперь Станислаус с пяти утра и до двенадцати, а то и до часу ночи был на ногах, и ноги у него болели. Они мало-помалу становились кривыми — ничего не поделаешь. Он и Людмила с тоской дожидались воскресенья. Воскресенье призвано было искупить все долгие-долгие шесть дней, по воскресеньям Людмилу подменяла кухонная девушка, а Станислауса — один из учеников.