Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— Извольте!

Он завернул книгу в шелковую бумагу, сверху обернул еще плотной бумагой, перевязал пакет шпагатом да еще сделал из шпагата петельку, чтобы удобнее было нести. Станислаус просто вынудил продавца все это проделать. Он расхаживал по лавке, покашливал и читал названия книг, всех книг и достопримечательностей, до которых добирался его взгляд. Как ему хотелось иную книгу взять в руки, но он вспоминал табличку в лавке мастера Клунча: «Трогать товар руками воспрещается».

Теперь уже не так тяжело будет дожидаться воскресенья даже и без письма от Марлен. У него есть книга! Он жадно пролистал ее, приметил несколько цветных картинок с бабочками, но ему надо было бежать вниз, в кафе, помогать Людмиле. Итак, в воскресенье он кое-что узнает о королеве бабочек и ее королевстве!

Разочарование его было велико. Это оказалась книга, целью которой было лишить бабочек всякого очарования. До сих пор бабочки с их нежным тельцем и пестрыми крылышками были для Станислауса символом радости, символом полета. Их тельце, казалось, было создано только для того, чтобы порхать, излучая легкость и нежность, и чтобы взмывать ввысь. А что об этом говорилось в книжке за пятнадцать марок? «Подсемейство „рыцарей“ (papilioninae), преобладают в жарких странах. Махаон мотыльковый, серно-желтый окрас крыльев, шесть сантиметров в черных прожилках и пятнышках. Задние крылья с голубой полосой и одним ржавым пятнышком и коротким хвостиком сзади». И это описание махаона, того стремительного посланца королевы бабочек, что приносил Станислаусу столько вестей и столько песенок? Что же это за обманщик, взлетающий круто ввысь с перистой морковной ботвы и через секунду уже неразличимый невооруженным глазом? О да, не было ни малейшей надежды узнать из этой книги о королеве бабочек. Она написана для учителей да еще для тех, кто булавками прикрепляет бабочек к деревянной дощечке. Великая печаль постигла Станислауса — пятнадцать марок, и ни слова о королеве бабочек! Но может быть, великая тайна бабочек крылась за иностранным словом «papilioninae». Это конечно же древнееврейское слово, и лишь образованные люди могут его расшифровать. Он плакал, плакал над своим невежеством, покуда не заснул.

Он проспал все воскресенье и проснулся только вечером от голода.

Людмила встретила Станислауса нежно и печально. Она теперь исполняла обязанности горничной, для нее больше и речи не было о «правах члена семьи с солидным кругом знакомств». Она оказалась неспособна двумя-тремя взглядами довести до кипения кровь коммивояжеров.

— Безответная любовь тиха и печальна, как летний ветер в лесу, — вздохнула она.

— Нет, любовь как маленькая мельница в сердце, Людмила, — возразил Станислаус.

Каждый имел в виду свою безответную любовь. У Станислауса хватало собственных забот. Не мог же он из ночи в ночь согревать Людмилу, и потому он начал запирать свою дверь на крючок.

— Ты не слышал? Я вчера тихонько стучалась к тебе. Мне было так одиноко. Я иногда смотрюсь в зеркало, чтобы увидеть хоть что-то давно знакомое.

— Я слышал стук, Людмила, но я решил, что это ветер.

— Это был не ветер, Станислаус.

Так прошла осень. Так прошла зима и настала новая весна. Станислаус не мог все время сидеть в своей каморке, втискивая мир в рифмы. Он получал чаевые от болтливых хозяек, приходивших в пекарню. Зазря потраченные на книгу о бабочках пятнадцать марок вернулись к нему. Теперь он мог позволить себе купить новый пиджак и белую рубашку с пришитым воротничком. Чаевых не хватило на то, чтобы расстаться с брюками от конфирмационного костюма, но зато у него был теперь новый пиджак. Люди могут и не заметить его слишком коротких брюк, когда увидят его прекрасный клетчатый пиджак и белую, как мука, рубашку. Теперь Марлен может приехать, и он поведет ее в городской лес. Прохожие станут на них оборачиваться. «Это кто там с дочерью пастора идет, молодой священник?» — «Нет, это юный пекарь, поэт и все такое прочее». — «Никогда бы не подумала, у него такой теологический вид, фрау Хойхельман!»

Ни о чем подобном еще и помыслить нельзя было, но в воскресенье Станислаус в своем новом пиджаке, пестрый, как лошадь в яблоках, отправился в церковь.

Пастор заметил соблазнителя своей единственной дочери среди прихожан. Узнав пестрого Станислауса, он пришел в замешательство и стал повторяться: «Это был осел, терпеливое животное, и он вез Господа в Иерусалим. Терпеливое животное, да, итак, осел…»