Эрвин Штриттматтер - Чудодей

На дворе тихо шелестел дождь, ветер рвал черепицу с крыши. Станислаус ворочался с боку на бок под клопиным балдахином. Он и думать забыл о вонючих насекомых. Ведь с ним был аромат цветущего шиповника в письме Марлен. Много, много раз перечитывал он письмо. И теперь обдумывал достойный ответ. Он был недоволен собою, ибо все не мог так же нежно и умело расположить слова, как сделала это богоизбранная Марлен.

Он закрыл глаза, вслушиваясь в шум дождя, и ему чудилось, что он слышит тихую музыку: шепчисьсомной, шепчисьсомной… Он хотел встать, подойти к окну и посмотреть, откуда эта музыка. Но едва он приподнялся, музыка исчезла. Он снова лег и прислушался. Музыка опять зазвучала. Но больше он не вставал. Эта музыка звучала не на улице, она звучала в нем самом. Как будто внутри у него забил родник. Вместе с музыкой приходили слова. Слова, которые он так искал, были тут как тут. Он открыл глаза и стал искать в каморке посланника королевы бабочек. Посланника не было. И он улыбнулся, улыбнулся вслед своему детству.

А через две двери от него в своей мансарде сидела Людмила. Она перечитала все письма из дома и от школьных подруг. Потом отряхнулась от тоски и закрыла окно, избавившись тем самым от унылого шороха дождя, и стала что-то писать.

Людмила попала в дом Клунчей по объявлению: «Ищем прислугу на правах члена семьи в безупречное национальное хозяйство с пекарней и кафе. Основательная подготовка по всем видам домашних работ. Перину иметь свою!» Итак, она училась у фрау Клунч вести хозяйство, а ее папаша, благонамеренный немец, секретарь почтового ведомства, ежемесячно платил пятьдесят марок за ее весьма основательную подготовку. Например, фрау Клунч обучила ее, как приклеивать мушку, что-то вроде родинки, чтобы привлечь внимание мужчин. Но мужчины все равно не смотрели на Людмилу, и она клеила себе все больше и больше мушек. Виноваты в незадачах Людмилы были ее очки с толстенными стеклами. Господь Бог явно вынул ее не из ящика с надписью: «Соблазнительницы». Сейчас она завела себе даже лак для ногтей по примеру хозяйки. Маленьким замшевым полисуаром она терла и полировала свои ногти, отращивая длинные, безукоризненно розово-красные коготки. И все-таки Людмила не стала для хозяйки большим облегчением. Ни один мужчина, ни один коммивояжер не заказывал дополнительно бутылку вина, когда ему приходилось сидеть рядом с нею в кафе. Никто не мог потребовать от проезжих господ, чтобы они только и знали, что сверлить влюбленными взглядами толстые стекла ее очков. Поэтому хозяин написал отцу Людмилы, секретарю германского национального почтового ведомства, что, к сожалению, тот должен увеличить ежемесячную плату за образование дочери на десять марок.

Это не было невезением, и Людмила это понимала. Оттого она и искала хоть братского участия среди учеников. Когда в доме появился печальный Станислаус, она прониклась к нему сочувствием и попыталась по-сестрински расспросить:

— Ты надругался над дочкой пастора?

— Ничего я с ней не ругался, только радовался.

— Ты ее любил и что-то себе с нею разрешил?

— Вовсе она не разрешилась, это все болтовня.

Станислаус не понимал, чего от него хочет Людмила. Людмила огладила на себе белый фартучек.

— Со мной ты в этом смысле ничего бы не добился. Меня бы ты пасть не заставил.

— Да, да, — сказал Станислаус, — все люди разные.

Вот так было в самом начале, когда Станислаус был еще робок, как залетная пташка. Но тут пришло письмо от Марлен. Шепчисьсомной! Станислаус написал это, потом зачеркнул и стал писать снова. В самом деле, в нем забил родник, и получилась песня или стихотворение. Он вскочил с постели, запрыгал по комнате и прочел то, что написалось:

Не изведанное дотоле упоение овладело им. Он исписал листок почтовой бумаги до конца, но под рукой была еще оберточная бумага балдахина. Он и на ней нацарапал свои смутные сладостные слова. Словно в бреду, он все писал и писал. Весь мир стал для него музыкой, и весь он рифмовался. Это было чудом: «горе» рифмовалось со «вскоре». «Запах роз» и «следы слез». «Ночь» и «прочь». «Радость» и «сладость». Станислаус исписал почти половину балдахина и уснул, довольный и умиротворенный.

Хозяин на свой лад приглядывался к новичку. Станислаус был для него кем-то вроде ротного писаря. Что-то такое тихое, ученое, из чего никогда и ни за что не получится настоящий разумный солдат. Сидеть ему в канцелярии и составлять списки, но это ведь очень далеко от того, чтобы называться нормальным человеком.