Эрвин Штриттматтер - Чудодей

Среди ночи Станислаус разбудил Отто и Августа. Они со сна ворчали и ворочались с боку на бок. Что, уже ночь прошла? Они зевали. Опять тесто месить? Станислаус произнес пароль: «Распятие!» Тут они живо вскочили с постелей. Станислаус препоясал себе чресла рабочей рубахой, чтобы выглядеть совсем как Христос. Терновый венец был сплетен из веток ежевики, росшей в городском лесу. Августа пробрала дрожь. Пламя свечи отбрасывало на побеленную известкой стену многократно увеличенную тень мученика Станислауса.

Станислаус был бледен. Лицо его, казалось, было припудрено крупчаткой наивысшего сорта. Он молча указывал на молоток и отполированные гвозди. Потом подошел к кресту из месильных досок, раскинул руки и сказал:

— Давайте!

Выяснилось, что ни Отто, ни Август не были столь жестокосердны, чтобы без раздумий прибить к кресту злодея или святого. Отто подталкивал Августа, а Август подталкивал Отто. Мужество изменяло обоим.

— Если б ты хоть плоскогубцы захватил! А то закричишь или застонешь, а мы будем стоять как дураки и не сможем ничем помочь.

— Я и не пикну.

И все-таки ни Отто, ни Август не могли на это решиться. Полночный час поглотил их ученическое мужество. Станислаус вынужден был подбодрить их, вогнав себе в предплечье один из гвоздей. И надо же, он и не вскрикнул, и кровь не выступила. Вот чего сумел добиться Станислаус искусством самовнушения! И тем не менее оба героя пекарни отказались наотрез. Август боялся шума и скандала. Он увлек Отто на непаханое поле своих раздумий.

— Это могут истолковать как убийство. Нас будут судить и ни за что ни про что приговорят к смертной казни. — Август, мигая, смотрел на пламя свечи. Отто не сводил глаз с гвоздя в предплечье Станислауса, и вдруг его так затошнило, что он издал какой-то булькающий звук. И нырнул с головой под одеяло, как делают пугливые люди в грозу.

О горе! Горе! Станислаус был готов доказать, что он заслуживает любви пасторской дочки, а мир не принял его жертвы. Небезызвестный господин Иисус, по-видимому, имел дело с людьми, которые умели держать слово. Разочарованный, Станислаус вытащил гвоздь из руки, потушил свет и лег спать.

Проснулся он под утро. И поскольку сильно замерз, надел рубашку так, как полагается. Голова у него была исколота, и он понял, что лег спать в терновом венце из ежевики. Он снял его и сразу вспомнил, что мир не дал ему возможности принести себя в жертву и быть распятым.

Благочестивый хозяин Станислауса дал о нем объявление в «Союзе пекарей»: «Кто возьмет в ученики трудновоспитуемого ученика?»

В городе был хозяин, который брал любых учеников. Он обладал свойствами лошадиного барышника, который всякую самую брыкливую и норовистую лошадь умеет так показать, что всегда продаст ее, и к тому же с выгодой.

— Ну так чем отличился этот ущербный ученик?

— Он лупится на дочек твоих самых лучших покупателей, покуда они не покорятся ему.

— У меня это не пройдет.

— Он в союзе с чертом и занимается чернокнижием.

— Ну черта мы из него изгоним и научим вместо черных книг белые мешки трясти.

…Как-то незаметно наступила середина лета. Городская пыль лежала на листьях лип, делая тусклыми и вялыми эти легкие деревьев. В воздухе мешались все испарения городка. Лишь после сильного дождя недолго казалось, что к городу приблизилась деревня с ее здоровыми запахами.

Станислаус грустил. Все у него пошло вкривь и вкось. Время, когда в доме набожного пекаря он жил как благословенный домашний ангел-хранитель и мог ходить куда угодно, казалось ему сказкой. Он грезил им. А что толку? Ангел повержен, он стал Люцифером. Станислаус раздумывал над книгами, которые ему давала Марлен. Нигде не говорилось, что поцелуи — он ли поцеловал красавицу или она его — ведут в пропасть. Там речь шла только о блудодеянии. А было ли блудодеянием то, чем они с Марлен занимались в лесу у ручья?

А Марлен? Прислала ли она Станислаусу хоть слово утешения? Нет, о Марлен вообще ничего не было слышно. Неужто она сидит в своей комнате и предается раскаянию? Он подкарауливал кухарку пастора, но она как сквозь землю провалилась.

Он ходил подавленный, пытаясь разного рода мелкими добрыми делами вернуть телегу своей жизни в прежнюю колею: по утрам он первым проскальзывал в пекарню. Но другие ученики за это только издевались над ним: «Новая метла хорошо метет. Гляньте-ка на этого подлизу!»