Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— Ну где нам с ангелами встречаться!

Девочка подняла руку. Рука была нежная, как бабочка-капустница.

— Эта книга — подготовка к небесам. Когда окажешься там, на небесах, сразу поймешь, какой ангел за что отвечает.

Станислаус покачал головой. Он уже набрался храбрости.

— Что касается меня, то я, можно сказать, сроду ангелов не видел. Разве только одного, это да, скрывать не буду.

— О, вы счастливец. А какие крылья у него были, длинные или короткие? Как он выглядел?

— Он выглядел почти как вы.

Бледная Марлен покраснела, а Станислаус вконец смутился. И сказал громко и быстро:

— Этот ангел — вы! — И, выложив из корзины пакет с пасторскими булочками, бросился к двери.

Вскоре выяснилось, что ничего он не испортил. Пасторской дочке Марлен показалось даже лестно быть тем единственным ангелом, которого когда-либо видел Станислаус.

— Мы все шепчемся здесь и шепчемся, а ведь мы говорим о невинных вещах. Общаемся как воры, вы не находите? — спросила она на другое утро.

Станислаус кивнул.

— По воскресеньям вы когда ходите в церковь? В девять часов или в одиннадцать?

— У меня времени нет, — отвечал Станислаус. — Хозяин делает мороженое. Кондитер спит. А я должен вертеть мороженицу. К возвращению хозяина из церкви мороженое должно быть готово.

— Но это же варварство. Вы отлучены от богослужения, как животное.

— Иногда я думаю, что мороженица — это шарманка, я верчу ручку и пою богоугодные песни: «Покончи, Господи, покончи, скорее с нашею нуждой…»

— Какой ужас! — Марлен задумалась. Но тут явилась кухарка — осматривать булочки.

Настало воскресенье. Станислаус принес из пивоварни глыбу льда и стал дробить ее на мелкие кусочки для мороженицы. Хозяин пожаловал к нему в подвал:

— Переодевайся. И проваливай в церковь!

Станислаус достал из шкафа костюм, в котором конфирмовался. И остался очень недоволен этим лучшим своим костюмом. Рукава коротки, брюки коротки. Он сколько мог отпустил подтяжки, и все-таки штаны не доходили до края высоких башмаков. А до чего жалкий вид имеют рукава у пиджака!

— Нечего было рассказывать в пасторском доме, что во время богослужения ты крутишь мороженицу! — Хозяйка надела свою воскресную шляпку с черными вишенками. — Мы, почитай, твои родители. Мог бы сам сказать, если уж тебе охота побеседовать с Богом.

Станислаус все одергивал рукава.

— Чего ты стоишь? Ступай к таким, как ты. Марш в церковь!

Долговязый хозяин опустился на колени. А сухопарая и низкорослая хозяйка застегнула пряжку на его черном галстуке. В это воскресенье мороженицу крутил Август Балько, старший из учеников. Он крутил ее только одно воскресенье, а потом он тоже стал набожным и захотел в церковь.

Хозяин был весьма удручен. Он решил взять себе менее набожного ученика. Человечество нуждается в свежем мороженом, когда возвращается из церкви.

Станислаус пошел в церковь. Он довольно долго простоял перед молитвенной скамьей, зажимая рот и нос синей матросской шапкой. Платье маленькой женщины, сидевшей перед ним, пахло порошком от моли. Звонили колокола. Их языки качались в металлических шарнирах. И шум этого вращения примешивался к звону колоколов, точно стон.

А вот и Марлен! Она сидела у подножия кафедры, как бы у ног своего отца. Она слегка взмахнула белым платочком над молитвенником. Неужели это знак, приветствие Станислаусу?

Пастор читал проповедь о сошествии Святого Духа, о чуде Троицы. А Станислаусу невольно думалось о тех двух румяных булочках, которые каждое утро съедает этот благочестивый человек. Может, оно и неплохо быть пекарем, если булочки превращаются у некоторых в такие святые слова. Это во всех отношениях было не случайно: набожный мясник Хойхельман съедал шесть булочек, густо намазанных маслом, а вскоре после завтрака вместо утреннего приветствия лупил своего ученика телячьей плеткой. Набожный трактирщик Мишер съедал три булочки с ливерной колбасой, чтобы шнапс с утра пораньше ему не повредил. У таких людей искусство пекаря обращалось во зло.

Пастор простер руки над паствой. Как муку из мешка сыпал он благословения на прихожан. Но грешники сидели сгорбясь, а мука благословений все сеялась и сеялась им на головы.

Станислаус не сводил глаз с Марлен. Красивая и бледная, сидела она на жесткой церковной скамье. Рот ее рдел как цветок мака на меже. Она выделялась среди остальных верующих красотой и умом и сумела так устроить, что после богослужения они со Станислаусом столкнулись.