Жулиу Рибейру - Плоть

Второпях она запихала все обратно в шкатулку, бросила ее в ящик, который с грохотом закрыла, вышла из комнаты, вошла к себе в спальню, заперлась изнутри, кинулась на кровать и разрыдалась.

Вдруг она поднялась.

«Что же это такое?» – спросила она себя. Неужели ей пристало лить слезы, как какой-нибудь горничной, которой овладел сын хозяйки? Нет, конечно! Она пала, но пала сама по себе – к этому привела ее плоть и ее нервы. Мужчина здесь не при чем – он был просто орудием. Таковым оказался Барбоза – но на его месте мог оказаться управляющий, да хотя бы и сам старый полковник. Ею овладела похоть, которую она взяла и насытила...

Тут ужасная мысль обожгла ей мозг.

С недавнего времени – примерно месяц назад – она стала замечать странные изменения в своем самочувствии и поведении: стала раздражительной и нетерпеливой. Любой пустяк, любая мелочь могли вывести ее из себя. Ела она какие-то крохи. Уже сам вид накрытого стола внушал ей отвращение, чуть ли не тошноту. У нее изменился вкус, и когда разыгрывался аппетит, ей хотелось чего-нибудь необычного. Однажды на краю оврага она увидела растение карагуата [24], стала рвать с него ягоды и обожгла рот их кислым, едким соком.

С большим удивлением, не понимая почему, она чувствовала, что Барбоза больше не вызывает у нее восхищения. Его тирады, его научные рассуждения, при всей их правильности и справедливости, наскучили ей. Он стал казаться ей нескладным, вульгарным, самонадеянным. Он сделался ей противен – ей даже чудилось, что от его тела и одежды пахнет чем-то вроде мышиного помета. Его ласки внушали ей отвращение, и в последнее время она действительно от них уклонялась.

Ей вспомнилось изречение Рабле: «Les betes sur-leurs ventrees n’endurent jamais le male masculant» [25].

Неужели она беременна?

Подбежав к комоду, она выдвинула ящик, достала карманный календарик и принялась лихорадочно его листать. Было 20 августа, а последний день, помеченный красным крестиком, был 29 июня – праздник святых апостолов Петра и Павла. Пауза длилась уже пятьдесят два дня...

Она расстегнула корсаж, спустила с плеч рубашку, выпростала левую грудь. Грудь была округлой и крепкой, в чем Ленита убедилась, наклонив голову и выпятив нижнюю губу. Сосок, прежде бледно-розовый и почти незаметный, потемнел, побурел и покрылся пупырышками. Сомнений не осталось – она беременна.

Она чувствовала или ей казалось, что у нее в матке что-то шевелится. В тот же миг ею овладела беспредельная, неописуемая нежность к существу, которое делает первые движения и просится на свет Божий. Это было предвестие бури, половодье чувств, нахлынувших на нее, словно вода из разрушенной плотины. В пронзившей ее громадной любви Ленита признала чувство, так смешно превозносимое слезливым романтизмом и в то же время столь эгоистичное, столь человечное и вместе с тем столь животное – радость материнства.

–?Что же теперь делать? – задалась она вопросом и без колебаний ответила себе: – Вынашивать, родить, воспитать ребенка, узнать себя в нем, стать матерью.

Двое суток сидела она взаперти и выходила из комнаты только чтобы поесть.

На третий день, в четверг за завтраком она сообщила полковнику, что в воскресенье собирается в город, а оттуда – в Сан-Паулу, что весь ее скарб собран, а чемоданы упакованы; их нужно сложить в фургон, а сама она поедет в бричке; если она выедет рано утром, то успеет примерно за час до отхода поезда.

–?Что это за новые причуды, Ленита? – изумился полковник.– Что это ты ни с того ни с сего собралась в Сан-Паулу?

Настойчивость Лениты была непоколебимой, поэтому полковник предложил хотя бы подождать, пока Барбоза вернется из Ипанемы и проводит ее – одной ей ехать нельзя, а сам он страдает ревматизмом и не сможет проводить ее.

–?Пусть негр проводит меня до города,– стояла на своем Ленита,– а на поезде мне попутчик не нужен. Не ехать я не могу.

Мольбы парализованной старухи и уговоры полковника цели не достигли.

Фургон с багажом отправился в субботу вечером, а в воскресенье рано утром Ленита надела пыльник и широкополую шляпу, со слезами обняла старуху, а потом и полковника, который плакал, как дитя, села в бричку и поехала.

–?Девочка! – кричал ей вослед полковник, задыхаясь и вытирая глаза.– Дурная у тебя голова, зато сердце доброе, и я взаправду тебя люблю. Если что – не забывай, что мы с твоим дедушкой были как братья, а твой отец мне был вместо сына. И я всегда готов тебе помочь, чем смогу.

И прибавил про себя: