Жулиу Рибейру - Плоть

...

зеленые глаза

...

любовь

...

прелесть

...

Я снова увидел ее.

Это было в Гранд-Отеле. Она ужинала за столом, поставленным посреди зала, спиной ко мне. Она откинулась на спинку кресла, чуть склонившись влево. Ее правая нога, закинутая на левую, нервно покачивалась. Ножка у нее маленькая, затянутая в ярко-красный чулок и обутая в туфельку от Кларка, открывающую восхитительную круглую пяточку. Левая ножка твердо стояла на полу. Подол платья, из-под которого виднелась белоснежная кружевная кромка нижней юбки, широкими складками распластался по креслу. Ветерок, проникавший сквозь стрельчатые окна, шевелил золотистые завитки у нее на затылке. Еще больше наклоняясь влево, она грациозно встала. Ее движение подчеркнуло пышные груди, поддерживаемые туго затянутым корсетом, в соблазнительном контрасте с тонкой талией.

Четвертый листок, пожелтевший, истрепанный, сложенный в несколько раз, содержал стихи, тоже написанные рукой Барбозы.

Ленита прочла:

Девушка поразилась. В душе у нее образовалась невосполнимая пустота. Все ее иллюзии рухнули.

Она знала, что в Европе Барбоза женился. Это было до их знакомства, и потому она была не вправе его упрекнуть, что когда-то он любил свою жену и, может быть, не перестает ее вспоминать.

Но здесь-то речь шла не о жене, а, по крайней мере, о трех женщинах – одна из них темноволосая и, следовательно, черноокая или кареглазая; другая – та, о которой говорится в прозаическом отрывке,– с зелеными глазами; и третья – героиня бездарных стишков, у которой серые, стальные глаза.

А кто его знает – может, их было шесть или целых семь? Записка могла быть написана четвертой женщиной, позеленевший медальон подарен пятой, засохшие цветы – шестой, а шерстяные клубочки вполне могли принадлежать седьмой.

И что такое эти клубочки, как не сувениры, любовные трофеи, собранные, конечно же, с измятой постели, с жарких еще простыней после бурно проведенной ночи?

Этот человек оказался развратником, Дон-Жуаном низшего пошиба, а она, Ленита, стала всего-навсего одной из его многочисленных любовниц.

Кто бы мог подумать, что дар, который она принесла ему, пропадет втуне и ничего не прибавит к этой гнусной коллекции?

Вот к чему привела ее гордость своим полом и самою собою!

Любовница распутника, наложница пожилого женатого мужчины, хранившего трофеи своих побед... Прекрасно! Замечательно!

Она была наказана и решила, что поделом.

Взыскуя познаний, она стремилась возвыситься над другими женщинами, но древо познания оказалось с червоточиной.

Ей хотелось взлететь в заоблачные дали, но плоть тянула ее к земле, она покорилась и пала – пала, словно птица, которой подрезали крылья, и покорилась, точно безропотная корова на лугу. Противница общественных условностей, она поставила себя вне закона общества – и была наказана собственной совестью, которая показала, насколько она в самом деле ниже презираемого ею общества.

Безумием было бы в одночасье разрушить то, что эволюция вырабатывала на протяжении сотен тысяч лет. Общество право: оно зиждется на семье, а та, в свою очередь, на браке. Любовь, не освященная созданием семьи, законным, признанным, открытым, честным браком,– это не любовь, а скотство и распущенность. Нет, она не любила Барбозу – это была не любовь. Она искала его и отдалась ему из-за плотской немощи, из-за смятения чувств, из-за невроза. Как мифическая Федра, как библейские дочери Лота, как супруга императора Клавдия, она пала под тяжестью плоти и, подталкиваемая знатным развратником, низринулась в бездну, позволила смешать себя с грязью. Нет, не любила она Барбозу, не любила. Ее чувство было не более чем затянувшимся порочным влечением, преступной страстью. Первое впечатление, которое он на нее произвел, было весьма неприятным – а ведь говорят, что первая мысль – самая верная, потому что возникает в непредвзятом сознании. В момент знакомства она могла бы оценить истинное лицо Барбозы и догадаться, как низко он пал. Невинная голубка, она сама напросилась в когти к ястребу, который ее растлил, не только лишив девственности, но и пробудив порочные чувства...