Ба Цзинь - Осень

Чэнь итай моментально изменилась в лице и серьезно спросила:

— Госпожа Ван, что ты хочешь этим сказать? Я не совсем понимаю.

— Тогда поговорим об этом в другой раз, а сейчас мне нужно идти. — Госпожа Ван с победоносным видом, не оглядываясь, пошла вперед.

Чэнь итай подавила охвативший ее гнев, но как только госпожа Ван исчезла из виду, она с негодованием сказала стоящей рядом с ней тетушке Цянь:

— Ну что за болтливая старая ведьма, я когда-нибудь все-таки рассчитаюсь с ней!

Чэнь итай поднялась наверх. Только Цзюе-синь поздоровался с ней, остальные же как будто не заметили ее. Она не обратила на это внимания. Весь свой слух и все свое зрение она сосредоточила на тех, кто был в беседке. Она пришла вовремя: Кэ-дин и Сяо Хой-фан еще не кончили петь «Любовное испытание». Она стала рядом с госпожой Шэнь и сказала как бы про себя:

— Кэ-дину прямо хоть на сцену. — В этом была и похвала и насмешка.

— Поет он прилично, его голос не особенно отличается от голоса Сяо Хой-фана, — поспешно улыбнулась в ответ госпожа Шэнь, приняв слова Чэнь итай за похвалу своему мужу. Чэнь итай удовлетворенно засмеялась, а про себя подумала: «Бывают же такие дуры!» Однако у нее не было времени для пререканий. Два лица приковали ее взгляд: одно — продолговатое, с мелкими чертами — лицо Чжан Би-сю, другое — круглое с ямочками на щеках — лицо Сяо Хой-фана. Каждое их движение казалось ей грациозным и вызывало восхищение. Она бы сочла огромным счастьем для себя сидеть и беседовать с ними.

Пение кончилось. Кэ-ань первый зааплодировал и стал смеяться, затем он закричал:

— Кушать, кушать!

Каша уже остыла, но именно такую они любили. Кэ-ань то и дело подкладывал в пиалу Чжан Би-сю. Кэ-дин следовал примеру брата. Не успели съесть по одной пиале каши, как вдруг вошел Су-фу и доложил, что Чжан Би-сю и Сяо Хой-фана срочно просят в театр. Кэ-дин поднялся, бросил палочки и, стуча по столу, пьяно закричал:

— Не выйдет, не выйдет! Я, Гао Кэ-дин, оставляю их у себя, не позволю им уйти!

Садясь, он неосторожно задел за угол табуретки, покачнулся и вместе с табуреткой упал на пол. Сяо Хой фан и Гао-чжун быстро подняли его. Кэ-ань, держа Чжан Би-сю за руку, громко засмеялся. Гао-чжун поставил табуретку, а Сяо Хой-фан помог Кэ-дину сесть, — Не позволю уйти, — не переставая, бормотал Кэ-дин.

Сяо Хой-фан что-то шепнул ему на ухо. Кэ-дин, слушая, кивал головой. Только Сяо Хой-фан отстранился, как Кэ-дин вдруг уронил левую руку на плечо Сяо Хой-фану, обхватил его шею, покачиваясь, встал и замурлыкал из Пекинской оперы: «Я напился в этом прекрасном дворце, Хань Су-мэй хороша собой…», потом он убрал руку, выпрямился и, как бы возражая, промолвил:

— Я не пьян, я не пьян! Обещаю тебе, поедим и пойдем.

Шу-хуа первая засмеялась, когда увидела, как комично упал Кэ-дин. Даже госпожа Шэнь не удержалась от смеха. Только Цзюе-синь не смеялся. Он чувствовал себя так, будто кто-то ударил его по лицу, словно он в зеркале увидел, что сам совершает эти безобразия. Его вдруг бросило в жар, он покраснел, словно сам подвергся унижению. У него было тяжело на сердце, его тошнило, он не мог больше вынести этого и молча пошел прочь, но смех неотступно преследовал его. Словно прячась от него, Цзюе-синь сбежал по лестнице и остановился около прекрасной магнолии. В голове у него проносились горькие мысли, но он не мог удержать ни одну из них. Небо было черным, словно его вымазали тушью, лишь несколько одиноких звезд мерцало в вышине. Листья магнолии прикрывали Цзюе-синя, как зонт, на земле полосы света прорезали густую тень. Было не так уж холодно, но Цзюе-синь весь дрожал. Он подумал о настоящем, представил себе будущее, и ему стало страшно. Он посмотрел вперед, в глазах у него рябило. Ему показалось, что из-за серой искусственной горки вышла тень. Он широко раскрыл глаза, хотел схватить ее, но перед ним ничего не было. Он вспомнил ту, о которой давно уже забыл, вспомнил, что именно на этом месте под магнолией, два года назад, он увидел, как она вышла из-за этой горки. Это была его Мэй. Он хотел обладать ею. Но потерял ее навек. Именно эта несчастная девушка оставила неизгладимый след в его жизни, вызывая в нем сладкие и горестные воспоминания. Без нее юность его была бы не столь радостной. Точно так же и в ее судьбе отразилась вся его горькая искалеченная жизнь. Возможно, он был в какой-то степени причиной ее гибели. Перед глазами его стояла трагическая картина ее смерти, он помнил, как ее опускали в землю. Он поклялся тогда, что вечно будет помнить Мэй, но за эти два года почти совсем забыл ее. Его мыслями владела другая девушка. Но в этот миг, в такой необычной обстановке, когда впереди были мрак и тишина, а позади свет, смех и голоса, лицо Мэй снова возникло перед ним, а вместе с ним и горькая история его искалеченной жизни. Это был старый мучительный сон. И сколько было в нем угрызений совести, терзавших его душу! Все напрасно, все ошибки. Как будто его осаждали неприятельские войска, и сейчас они все вместе ринулись на него. Он уже перестал сопротивляться и был готов сносить все мучения. В отчаянии, из последних сил он бормотал: