Ба Цзинь - Осень

Последние слова прозвучали, как роковое предостережение. Видя, что рушится последняя надежда, Цуй-хуань набралась храбрости и перебила хозяйку.

— Тогда, госпожа, разрешите мне всю жизнь служить вам. Я с радостью буду всю жизнь с вами. — Это была ее последняя просьба, ее искреннее желание.

— Зачем ты говоришь это? Ведь ты еще так молода.

Я не хочу губить твою жизнь, — возражала ей госпожа Чжан.

— Госпожа! — разочарованно вырвалось у Цуй-хуань; надев второй туфель госпоже Чжан, она подняла голову и умоляюще глядела на хозяйку.

Госпожа Чжан жестом велела ей сесть на скамеечку.

— Садись и выслушай, у меня есть план, — мягко начала она. — Я придумала его, но, боюсь, ты не согласишься. С тех пор как умерла жена Цзюе-синя (при упоминании имени ее молодого барина Цуй-хуань медленно опустила голову, и выражение отчаяния сменилось слабым румянцем), — жизнь у него идет неудачно; оба сына его тоже умерли. Что с ним будет, если он так и останется один? Кто-то должен заботиться о нем. Мы пробовали его уговорить жениться второй раз, но он даже слушать не хочет — как мы его ни уговаривали. Теперь думаю уговорить его взять наложницу, чтобы хоть родила ему сына для продолжения рода. (Цуй-хуань еще ниже опустила голову, не произнося ни звука.) Вот я и хочу отдать тебя ему. Будешь прислуживать ему; он человек добрый, обижать тебя не станет. Да и у меня на душе спокойней будет. Не знаю только, пойдешь ли ты на это. — Госпожа — Чжан внимательно смотрела на Цуй-хуань, ожидая ответа. Видя, что девушка покраснела и молчит, низко опустив голову, она принялась успокаивать ее: — Тут чужих нет, не стыдись. Ведь разговор идет о всей твоей жизни. Так что лучше скажи мне все, что ты думаешь. — Цуй-хуань продолжала молчать, теребя полу халата. Не зная, что у служанки на сердце, госпожа Чжан попробовала пояснить свою мысль: — Я заговорила об этом только потому, что заметила, как ты заботишься о Цзюе-сине. Мне кажется, вы друг другу подходите. Правда, ты будешь считаться наложницей, но ведь Цзюе-синь не такой человек, чтобы обижать тебя. — Она помолчала и снова стала добиваться ответа: — Ну, скажи, согласна ты или нет? По-моему, ты не будешь против.

Цуй-хуань чуть-чуть приподняла голову, но все еще не решалась показать госпоже Чжан свое лицо; грудь ее тяжело вздымалась; с сильно бьющимся сердцем, вся дрожа, она прошептала:

— Я — ваша служанка. Как я могу не согласиться, если госпожа мне приказывает?

— Значит — ты согласна! — Госпожа Чжан была вне себя от радости. — Я так и знала, что ты не откажешься. Раз ты согласна, то подождем, пока у Цзюе-синя кончится срок траура, и тогда я все улажу. Не беспокойся, я все хорошо устрою.

На этот раз Цуй-хуань была тронута:

— Вы очень добры ко мне, госпожа. Ведь было бы черной неблагодарностью с моей стороны сетовать на свою судьбу. Я помню о Цянь-эр, помню о Чунь-лань — моя судьба во сто раз лучше. — Больше она была не в силах говорить, слезы потекли по ее щекам.

Из другой комнаты донесся мягкий голос Кэ-мина, звавшего жену. Госпожа Чжан откликнулась и, поднявшись, довольным тоном обратилась к Цуй-хуань:

— Ну, ладно. Ты устала, пора тебе отдохнуть. Прибери таз и иди слать. — Она ободряюще взглянула на Цуй-хуань и медленно вышла. На душе у нее было легко — она считала, что сделала доброе дело.

Лежа в эту ночь в своей кровати, взволнованная Цуй-хуань не могла сомкнуть глаз. Ей чудились картины будущего счастья. Многое она передумала за эту ночь в своей комнате, которая вызывала столько воспоминаний. Мысли Цуй-хуань перенеслись к Шу-ин, которая была в далеком Шанхае; все в этой комнате осталось после Шу-ин. Молодая хозяйка и сейчас продолжала заботиться о ней. Ведь это Шу-ин принесла ей счастье. Да, этот год Шу-ин как бы незримо защищала ее, давая ей возможность жить спокойно.

От керосиновой лампы, стоявшей за пологом, на потолок ложился бледный круг света; круг этот постепенно увеличивался, раздваивался — и вот их уже несколько. Круги плывут перед глазами Цуй-хуань. Ей кажется, что улыбающаяся Шу-ин стоит у ее кровати. Она чувствует себя счастливой, и ей тоже хочется улыбнуться. Но вот черты Шу-ин пропадают, и это уже не Шун-ин, а Цзюе-синь нежно смотрит на нее своим всегда печальным взглядом. Этот взгляд словно проникает в ее сердце, и кажется, что чья-то рука осторожно сжимает его. «Барин! — тихо и нежно зовет Цуй-хуань. Она улыбается и непокорные слезы застилают глаза. — Вам очень тяжело, — разговаривает сама с собой Цуй-хуань, вытирая слезы, — я буду хорошо ухаживать за вами. — Ей кажется, что он стоит рядом и слушает. — Почему вы всегда такой печальный и грустный? — жалеет она его. — Я ни разу не видела, чтобы вы смеялись. — И еще тише, еще ласковее продолжает: — Вы — редкий человек, барин. Вы так добры ко всем, а они с вами неискренни. Они думают только о себе. Вы не понимаете моих чувств. Я буду заботиться о вас, и вы будете веселым». Неожиданно Цуй-хуань улыбается каким-то своим мыслям и в смущении прячется под одеяло.