Ба Цзинь - Осень

— Что же ты не скажешь дяде Кэ-аню то, что только что говорил мне?

— А что? Цзюе-синь, что ты тут говорил? — удивился Кэ-ань. Он оторвался от листка со стихами, взглянул на Цзюе-синя, затем на госпожу Ван.

От ехидного тона тетки Цзюе-синь побледнел, но, пытаясь держаться в рамках приличия, сдержанно ответил:

— Я узнал, что Цянь-эр тяжело больна, и пришел переговорить с тетей, чтобы она пригласила к ней более опытного врача. — Но он знал, что слова эти так и останутся словами.

— Так вот в чем дело! — хмыкнул Кэ-ань. — И у тебя еще есть время на такую ерунду? Пошлем завтра кого-нибудь за Ло Цзин-тином, и дело с концом. Стоит ли поднимать шум из-за таких пустяков?

— Боюсь, дядя, что завтра будет поздно, — взволнованно начал Цзюе-синь, но его перебил негодующий голос госпожи Ван:

— Что? Звать Ло Цзин-тина? И у тебя язык повернулся? Да знаешь ли ты, сколько это все стоит? Я когда заболеваю, и то не зову к себе Ло Цзин-тина!

— Ну, что значат небольшие расходы! На лечении экономить не следует. Посылай-ка завтра за Ло Цзин-тином, жена. Скорее выздоровеет Цянь-эр — скорее прислуживать будет, — уговаривал Кэ-ань госпожу Ван.

Эта неожиданная поддержка вселила в Цзюе-синя некоторую надежду. Он уже было собрался пуститься в объяснения, полагая, что, может быть, Кэ-ань, выслушает его, но госпожа Ван разбила и эту маленькую надежду. Брови ее сердито взлетели вверх, и она резко заговорила:

— Так… Я вижу, тебе приглянулась эта «шпионка»? Два дня назад я чувствовала себя плохо, но не слышала, чтобы ты предлагал послать за Ло Цзин-тином. Эта «шпионка», как пить дать, притворяется, а ты готов звать Ло Цзин-тина. Я тебя раскусила! Ты не возражал бы, если бы я поскорее умерла, — тогда бы ты взял Цянь-эр себе в наложницы. Ах ты подлец! Путаешься с артистами — ладно, я скандала не поднимала. Но если ты собираешься на моих глазах крутить со служанками, то этому не бывать! — Гнев исказил ее лицо. Казалось, она готова полезть в драку.

Ссориться с женой не входило в расчеты Кэ-аня. Поэтому он только чуть-чуть нахмурился, но тут же заставил себя улыбнуться и попробовал отговориться:

— Да разве у меня на уме что-нибудь подобное?

Я просто к слову сказал. Не хочешь звать Ло Цзин-тина — ну и не надо. А злиться так — тоже не к чему.

— Пойдемте, барин, ведь барышня Шу-хуа все еще ждет, — тихо напомнила Цзюе-синю стоявшая у дверей. Цуй-хуань.

Больше Цзюе-синь не колебался: говорить с госпожой Ван было не о чем. Он распрощался и вышел.

Шу-хуа все еще ждала их в столовой; при виде расстроенного лица Цзюе-синя ей стало ясно, что визит к тетке кончился ничем. Но она не удержалась от упрека:

— Что вы так долго не шли? Вам безразлично, что другие волнуются?

— Пойдем быстрей, потом расскажу, — коротко бросил Цзюе-синь.

Выйдя из флигеля, они свернули за угол и пошли по дорожке; Цуй-хуань по-прежнему освещала дорогу фонарем. Вдруг Цзюе-синь вздохнул:

— Да… Теперь уж ничего сделать нельзя.

— Это все я испортила, барин, — извиняющимся тоном произнесла Цуй-хуань, — из-за меня вам досталось.

— Зачем винишь себя? Виноваты во всем они, — сердито вставила Шу-хуа, — Вот с моим бы характером… — Она неожиданно умолкла, но Цзюе-синь продолжил ее мысль:

— Не пеняй на себя, — растроганно успокоил он Цуй-хуань, — ведь ты думала только о Цянь-эр. Ты не сделала ничего дурного. Только вот жаль Цянь-эр, — не думал, что они окажутся такими черствыми.

Когда они проходили под окнами Шу-хуа, Цзюе-синь предложил Цуй-хуань возвратиться, но она настояла на том, чтобы проводить их до комнат.

По пути в свою комнату Цзюе-синь подробно описал Шу-хуа все виденное и слышанное в комнате госпожи Ван. Вскоре они пришли в его комнату. Шу-хуа осталась дослушать его рассказ, а Цуй-хуань собралась уходить к себе.

Брат и сестра убедили ее взять фонарь Цзюе-синя. Уже перед ее уходом Цзюе-синь еще раз успокоил ее:

— Не волнуйся. Может быть, в болезни Цянь-эр завтра произойдет перелом. Если тетя не позовет врача, я сам позову.

— Неизвестно, не поздно ли будет завтра, — с горечью произнесла Цуй-хуань, словно разговаривая сама с собой.

— А-а-а! — неожиданно прозвенел в ночной тишине громкий плач девочки. Все трое вздрогнули.

— Я больше не буду! — доносились далекие крики. Они прозвучали несколько раз, затем стали тише; был слышен только прерывистый плач.

— Барин! Барышня! Послушайте, Чунь-лань опять бьют! — страдальчески произнесла Цуй-хуань, быстро повернулась, раздвинула дверные занавески и, ни разу не оглянувшись, поспешно ушла, освещая себе фонарем дорогу.