Ба Цзинь - Осень

— Раз уж ты заговорила о старом господине, Чэнь итай, то я тоже кое-что вспомнила. Может быть, ты скажешь, отчего умерла жена Цзюе-синя? Не твоих ли рук это дело? Ты — настоящий оборотень! И еще хватает бесстыдства разглагольствовать здесь! Так слушайте — я вас не боюсь. Я не позволю, как Цзюе-синь, оскорблять себя. Не считайте, что другие хуже, чем вы, и не пробуйте выкидывать со мной ваши штучки!

Не успели госпожа Ван и Чэнь итай ответить, как раздался голос Цзюе-миня. Он шел из беседки и еще издалека услышал ссору. При последних словах Шу-хуа он был уже рядом с ней и слышал все. Ее ораторский пыл, которого он никак не мог ожидать от нее, доставил ему полное удовлетворение. Он знал положение в семье, знал характеры и качества представителей старшего поколения и считал, что может постепенно справиться с ними. Дождавшись, пока Шу-хуа кончит, он тут же вступил в разговор, так что Чэнь итай и госпожа. Ван не успели раскрыть рта.

— Что ты с ними ссоришься, Шу-хуа? Жуй-цзюе мертва, зачем вспоминать это? Пойдем лучше в беседку. — Он взял Шу-хуа за руку. Шу-чжэнь тоже помогла ему уговорить Шу-хуа.

— Цзюе-минь! — гневно позвала госпожа Ван. Остановившись, Цзюе-минь что-то пробурчал и недовольно взглянул в сторону тетки, ожидая, что она скажет. — Ты не слышал, что тут только что говорила твоя сестра? — угрожающе начала та. — Вы плохо за ней смотрите. Она обругала и меня, и твоего дядю, Кэ-аня, и Чэнь итай. Я допускаю, что она еще молода и не понимает, что делает. Я не стала спорить с ней, но вашей матери и вашему старшему брату я пожалуюсь. Ведь я ее не ругала, а она на меня напустилась. Хорошенькую дочь твоя мамаша воспитала! Вот я спрошу у матери, можно ли так себя вести!

— Вот и спрашивайте маму, тетя. Я ведь тоже в приличиях не разбираюсь, — холодно ответил Цзюе-минь.

Чэнь итай, услышав от Шу-хуа такое явное обвинение, была вне себя от злости. Ее длинное, узкое лицо налилось кровью, в груди пылал гнев, и от волнения она некоторое время не могла произнести ни слова. Ее полный ненависти взгляд неотступно следовал за Шу-хуа. Но даже сейчас она не забывала, кто она такая. Она знала, что ее сила — не в ее положении в доме, а в интригах и хитростях (вернее, в интригах и мелком коварстве). Прямой бранью она не могла уязвить Шу-хуа, поэтому нужно ждать случая, чтобы нанести удар из-за угла. Но после того как старый господин покинул этот мир, так всегда любивший ее, она не могла свободно пользоваться даже этим оружием. Без его поддержки эта женщина сразу лишилась своей силы. Она надеялась было найти поддержку в лице Ван и использовать ее влияние для борьбы с Шу-хуа. Но теперь ей стало ясно, что этим путем результата не добиться. Брань не подействует на Шу-хуа — девушка все так же гордо стояла перед ней, не выказывая ни малейшего намерения склонить голову. Вдруг Чэнь итай подумала о Цзюе-хое, который был в далеком Шанхае. Когда-то он оскорбил ее, но только позднее она придумала, как отомстить ему. Именно об этом и говорила сейчас Шу-хуа. Можно сказать, что она косвенным путем повредила Цзюе-хою. Теперь ей поперек пути стала Шу-хуа-девушка, которую подчинить было так же нелегко, как и ее старшего брата, Цзюе-хоя. Натуру Шу-хуа она знала давно и понимала, что остается лишь терпеливо ждать случая для того, чтобы осуществить свою месть. Но молчать перед этими людьми она тоже не могла; ей уже чудилось, что Ци-ся про себя издевается над ней, что на лице Шу-хуа появляется пренебрежительная усмешка (на самом деле Шу-хуа и не улыбалась — ее покрасневшее лицо выражало только ненависть и презрение). Ответить на удар во что бы то ни стало! Не позволить безнаказанно оскорблять себя! Показать нм, что ее нельзя затрагивать безнаказанно! Понимая, что слова если и не принесут ей славы, то во всяком случае не повредят, она, видя, что Цзюе-минь закончил, и не ожидая, пока он уйдет, перехватила инициативу, лицо ее было по-прежнему искажено гневом:

— Я хочу тебя спросить, Цзюе-минь, как человека понимающего. Вот Шу-хуа обозвала меня оборотнем, сказала, что ваша золовка умерла какой-то непонятной смертью, что это я убила ее. Но это же вздор!

— Сама ты городишь вздор! — успела вставить Шу-хуа.

— Я сейчас пойду и поговорю начистоту с вашей мамашей — я не я, если не заставлю Шу-хуа принести извинения. Кто она такая? По какому праву она ругает меня? Даже ваш отец, когда был жив, и то ни разу не ругал меня. Кому не известно, что ваша золовка умерла от трудных родов? Такая уж ее доля. А я при чем?…