Ба Цзинь - Осень

— Сильно сказано, Шу-хуа! Говоришь, что у нас в доме есть какие-то нарушения приличий, а дяди не вникают! Что ж, может быть, ты объяснишь свою мысль?

Взволнованная Шу-чжэнь незаметно подталкивала Шу-хуа и взглядом умоляла ее не ссориться с теткой. Ци-ся, находя слова Шу-хуа справедливыми, тем не менее беспокоилась за нее. Только сама Шу-хуа, беззаботно и вызывающе глядя в уставившиеся на нее глаза, отвечала с неменьшим сарказмом:

— Про домашние дела, тетя, даже я не берусь рассказать — вы сами все знаете. Что касается дяди Кэ-аня, то мы его дома почти не видим. Где же ему взять время на такие пустяки! Недавно Цзюе-синь видел, как он в магазине «Синьфасянь» покупал материю для Чжан Би-сю. Говорят, на сто юаней с лишним. А я-то уж было подумала, что это он вам купил.

Лицо Ван исказилось — казалось, брань сейчас вырвется из ее горла. Но она тоже справилась с собой и только вздохнула. Теперь Чэнь итай, рассчитывая на выгоду в дальнейшем, пришла на помощь госпоже Ван.

— Ты бы попридержала язычок, Шу-хуа. Как это ты можешь говорить о родном дяде такие пакости? Он же старше тебя. Это он может сделать тебе замечание, а ты ему — нет. Может быть, ты даже этого правила вежливости не знаешь?

— Не понимаю, Чэнь итай, к чему вы клоните, — зло улыбнулась рассерженная Шу-хуа. — Я никаких пакостей о дяде не говорила. Кто же в доме не знает, что он покупал материю для Чжан Би-сю? Разве это неправда? Разве сама тетя Ван не видела, как он приглашал Чжан Би-сю отобедать с ним в саду? Вы же, Чэнь итай, сами там были. Скажите, это — тоже пакости? — Она сердито и вместе с тем развязно помахивала веером.

Длинное лицо Чэнь итай искривилось от злобы. Она уже раскрыла было рот, чтобы прибегнуть к последнему средству спора — к паре отборных ругательств, — но ее перебила госпожа Ван.

— Пакости или не пакости — племяннице до этого не должно быть дела! — сердито закричала она и, не желая больше спорить с Шу-хуа, потянула Чэнь итай за рукав: — Что говорить о приличиях с человеком, который сам их не знает! Она кого хочешь выведет из терпения!

Теперь Шу-хуа поднялась; лицо у нее стало каменным. Некоторое внешнее уважение к ним, которое ей, обычно с большим трудом, все же удавалось сохранять, теперь было уничтожено их словами. Не скрывая своего раздражения и ничего уже больше не опасаясь, она сама перешла в атаку:

— Что это вы толкуете насчет приличий, тетя? А позвольте вас спросить: приглашать в дом к обеду актеришек, когда еще не кончился срок траура по отцу, это что, тоже прилично? — Презрительно и бесстрашно она смотрела прямо в лицо госпоже Ван.

— Шу-хуа, помолчи, — испуганно уговаривала (вернее сказать, умоляла) ее Шу-чжэнь, боявшаяся, что Шу-хуа накличет на свою голову какую-нибудь беду. Она сочувствовала Шу-хуа, но не понимала ее и не могла помочь ей.

— А ты, племянница, пойди и скажи это самому дяде Кэ-аню. Прилично или нет — не тебе об этом рассуждать. Ты не очень-то воображай — вот что я тебе скажу. А то даже старших ни во что не ставит! Смотри, как бы я твоей матери не пожаловалась. Пусть проучит тебя как следует! — Все это было сказано на ветер, так как госпожа Ван редко поддавалась своему гневу и всегда, даже в пылу раздражения, не теряла способности рассуждать здраво; она не стала бы необдуманно прибегать к пустым угрозам для самозащиты. Но сегодняшнее чудовищное, как ей казалось, оскорбление и вызов, брошенный ей, вывели ее из равновесия; она не могла спокойно обдумать, какой ей сделать шаг для того, чтобы сломить противника. Она знала, что за противник перед ней, знала, что обычным оружием ей не поразить Шу-хуа — она уже однажды потерпела поражение, когда попыталась применить это оружие против Цзюе-миня. Поэтому в данный момент ей ничего не оставалось, как бросить наудачу несколько угроз, отступить под их прикрытием, а затем исподволь обдумать меры отмщения.

— Пойдемте, госпожа Ван. Непременно нужно сказать ее матери. Уж если за это ее не накажут, тогда где же правда? Ну и молодежь пошла — в наше время такой не было. Когда старый господин был жив, он такого не прощал, — рассуждала вслух Чэнь итай, с ненавистью глядя на Шу-хуа.

— Пойдемте, барышня, — позвала Ци-ся, чуть не плача от волнения.

Неожиданно Шу-хуа вспомнила, как поступил когда-то ее брат, Цзюе-хой. Ее озарила смелая мысль. Она не собиралась отступать, нет; наоборот, она хотела пустить в ход свой воинственный пыл. Гнев и раздражение лишь придали ей энергии. Она вся горела, лоб покрылся бисеринками пота. Но ей был по душе этот прилив энергии. Она шагнула к Чэнь итай и не спрашивала, а скорее допрашивала ее: