Август Стриндберг - Серебряное озеро

Письмо гласило:

«Милостивый государь!

Доктор Ламетри известил меня о Вашем решении отправиться на воды. Хотя мне будет недоставать Вашей любезной и поучительной беседы, я не стану препятствовать Вашему желанию, затем что уверен: основательное лечение поправит Ваши нервы и Ваше слабое сердце.

Желаю Вам благополучного выздоровления, а по меньшей мере уповаю, что супротив нынешнего здравие Ваше не ухудшится.

F.R. [15] Fridericus Rex — Фридрих король (лат.). »

Подорожная грамота! И в тот же вечер Вольтер выехал в Лейпциг, где устроил чтение Фридриховых сатир, каковые даже намеревался напечатать. Но во Франкфурте его взяли под стражу и отобрали бесценный манускрипт, который снискал бы Фридриху еще больше недругов, чем он уже имел. Схваченный и отпущенный, Вольтер бежал сначала во Францию, где в «Историческом словаре» опубликовал гнуснейшие сведения о частной жизни Фридриха Великого.

Через несколько лет он обосновался в Ферне́ на берегу Женевского озера — мультимиллионер, патриарх, король.

Многие годы спустя престарелый Вольтер по-прежнему жил в своем Сан-Суси, то бишь в Ферне, и был королем. Неугомонный, как раньше, беспокойный и тщеславный.

Маленький его замок представлял собою скромную двухэтажную постройку, окруженную деревьями, с круглою клумбой у фасада. Слева от въездных ворот стояла небольшая каменная часовня. Над входом красовалась доска с знаменитой надписью «Deo erexit Voltaire» [16] Богу воздвиг Вольтер ( лат .). , снискавшей ему смешки друзей-литераторов и ненависть церковников.

В саду у него была крытая аллея из живых грабов, напоминающая длинную залу с окнами, прорубленными на озерную сторону. Оттуда он видел Монблан, который особенно на закате представал во всей своей красе, и синюю гладь Женевского озера, распростертую до Кларана и долины Роны, где скитался, любил и терзался несчастный Руссо.

Сейчас, в вечерних сумерках, старик сидел в своей зеленой беседке и, когда доставили почту, играл в безик с местным священником. Писем было много, с роскошными печатями.

— Простите, аббат, я должен просмотреть корреспонденцию.

— Извольте! — ответил священник и пошел прогуляться по садовой аллее.

Немного погодя старик окликнул друга:

— Аббат, идите сюда, послушайте-ка!

Аббат, который ради своего прихода поддерживал отношения с Вольтером и, не ввязываясь в споры о вероученье, приноравливался к его сумасбродным выходкам, тотчас явился на зов.

— Надобно вам послушать письмо от Фридриха, Великого, единственного, несравненного. Он меня простил, и я пристыжен!.. В последний вечер в Сан-Суси я был раздражен и в сердцах имел низость напомнить ему об отцовской палке. Едва это слово сорвалось у меня с языка, я почуял в воздухе его отпор, однако ж он себя сдержал. А ведь мог бы отпарировать тою палкой, что сыграла некую роль в моей юности, но смолчал — из уважения к моим летам или по иной какой причине. (Кстати, палка оказала свое воздействие и на становление великого Вильяма Шекспира и многих других.) И вот — извините, аббат, garrulitas senilis [17] Старческая болтливость (лат.). — он простил меня и пишет так:

«Мой старый друг!

Минули годы, за семью хорошими, которые Вы разделили со мною, последовали семь тощих — годы Семилетней войны и проч. Друзья ушли в мир иной, и огромное одиночество витает вкруг старика, который мало-помалу становится еще и дальнозорким, хотя раньше был близорук, и жизнь предстает ему в перспективе, где мнимо короткие линии на самом деле суть самые длинные. Он знает это по опыту и оттого уже не поддается на обман. Достигши вершины, он с охотою оглядывается назад, но способен также и смотреть вперед.

Что же нас ожидает? Кто скажет? Сей век, видевший, как все монархи Европы встают во главе революционных движений, невероятно увлекателен. Мы, жестокие правители, навязывавшие народам просвещение и свободы, — мы были вождями, а народы платили нам неблагодарностью. Мир перевернулся. Я пострадал за свои доктрины и деяния, однако ж судьба Иосифа Второго вовсе трагична. Его убивают, медленно, но верно.

Вы не любили войну, да и я не любил, но Провидение и забота о моей стране вынуждали меня воевать. И что же я содеял с этой страною, спросите Вы. Так вот: я, как говорят землемеры, произвел генеральное размежевание и из великого множества разрозненных полосок и клочков сложил Пруссию, и теперь можно ходить и ездить по собственным землям, не топча соседских владений. Не бойтесь Пруссии, бояться надобно России, которая со времен царя Петра имеет голос и место в европейском сообществе. Вы не одобряли моего участия в разделе Польши, но я вынужден был участвовать, ведь иначе бы все забрала Россия, я был вынужден! Польша утратила свою миссию в географическом хозяйстве Европы, подверглась русификации, и роль ее перешла к сармату… Силезия стала нашей, и благодарите Господа, что ее не захватили шведы, которые первоначально именно это ставили условием Вестфальского мира. Впрочем, мы отправили готов в их родные края; здесь мы справляемся сами…»