Моисей Кульбак - Зелменяне

И мостильщик здесь тоже оставил запах — запах деревенской клуни.

— Открой сундук, — говорит Тонька. — Оставь в покое!

— Почему это оставить в покое?

Тонька как-то странно посмотрела на него. Они заперли дверь.

Потом Фалк битых два часа трудился над сундуком. Не иначе как он был из камня. Фалк утирал пот, поплевывал на ладони и с тупым топором дяди Ичи в руках метался вокруг ящика, обитого со всех сторон железом.

Не иначе этот сундук был из стали! Тогда Фалк разозлился и стал садить топором куда попало и колоть сундук, как обыкновенные дрова для печи.

— Не ломай, ты!

Фалк, разгорячившись, крикнул:

— Отойди!

Он высадил одну из стенок сундука.

Из него выперли внутренности. Какой-то блестящий твердый предмет. Фалк вытащил его. Это была сахарница из чистого серебра. Парень оглядел ее со всех сторон и, не зная в точности, что это такое, повернул голову к Тоньке:

— Наверное, спекулянт, а?

Фалк лежал на полу и, засунув руку в сундук, выволакивал оттуда какое-то странное, старомодное добро. От этого ящика несло чем-то тухлым, как из деревенской клуни.

Тонька наклонилась.

Фалк высвободил из тряпья медный пузатый кувшин с узким горлышком — точно какая-то церковная утварь.

На полу уже было навалено, как в антикварной лавке: сахарница, шелковый талес, две открытые, устланные бархатом шкатулочки, в одной — браслет, в другой — золотое кольцо. Тут же были часы в полотняном мешочке, халеф в футляре, серебряные ложки, подкова, пасхальный бокал, молитвенник для женщин в коричневом кожаном переплете с медной застежкой.

— Кулак! Поймали кулака! — бормотал Фалк.

Но вот он выгреб из сундука тяжелый, заплесневевший ботинок, перевязанный бечевкой. Старый ботинок был будто налит свинцом, он не удержался в руках у Фалка, упал, и во все стороны разлетелись со зловещим звоном желтые царские империалы.

В один миг Фалк был уже на ногах. Он был бледен. Ему показалось, что вот это и есть корень зла.

— Золото? Как низко может пасть человек!

Оба Зелменова, когда учились, сдавали раздел «Деньги» (Фалк сдал на «неуд»), изучали денежные теории начиная от Адама Смита и до новой денежной системы Советского Союза, но, кажется, только сейчас, в этом ботинке, они эти «деньги» увидели своими глазами.

Оба испытывали неясный страх перед золотом, отвращение к далекому, мерзкому существу, которое ползет, шевелится и в котором все еще бьется пульс капитализма.

— Собери! — сказала Тонька.

— Собирай, если хочешь!

Она подняла увесистую золотую монету и, испытывая при этом чувство человека, который впервые залез в воду, осмотрела распростертого двуглавого орла, желтое царево лицо. Фалк подошел к ней.

Она бросила монету.

Во дворе показался мостильщик.

Потом рассказывали, что тетя Неха, которая все видит в реб-зелменовском дворе, как в прозрачной воде, побежала за этим евреем; говорят, это она ему сообщила, что его грабят.

Мостильщик, услышав это, побежал — он как-то не по-человечьи прыгал на своих коротких ногах.

Сначала он принялся дергать дверь, но, так как она не поддавалась, он ринулся к окнам, ткнулся в стекло и отпрянул назад:

— Караул, меня режут!

Этот крик отчаяния был каким-то придушенным.

Кричать он боялся и молчать не мог; подпрыгивая, он еле слышно выл и скулил. Вот он в сенях приник глазом к замочной скважине, а вот он своим окаменевшим лицом в окне, как затравленный зверь, хотя весь солнечный простор двора открыт перед ним.

— Люди! Меня раздевают догола!

И тут ему Тонька отперла дверь.

Он ворвался, расставив локти, как будто проем двери ему вдруг сделался тесен, и тут же схватил топор. Нос его и кусок щеки были запятнаны заблудившимся солнечным светом, глаза блуждали по разбросанному добру.

— Положи! — кричал он кому-то, уверенный в том, что чужие карманы набиты его золотом.

Фалк стоял, опершись о стол. Колени у него дрожали. Он смотрел на Тоньку: что она, собственно говоря, собирается делать с этим кулаком?

— Положи, злодей!

— А что, если нет? — Храбрый Фалк выпрямился, готовый принять бой.

Тогда тот опустил тупой топор на стол.

Комната дяди Ичи с ее двумя маленькими окошечками, с вышитыми оленями тети Малкеле покачнулась и полетела вниз головой.

Фалк с криком кинулся к двери, неся перед собой окровавленную руку. Он побежал со двора на улицу.

— Кулак! — кричал он. — Раскулаченный кулак!

Доска стола была слегка забрызгана кровью.

Опустившись на сундук, мрачный мостильщик стал шарить вокруг себя, собирая монеты и сгребая старомодное барахло. При этом он безголосо всхлипывал: