Моисей Кульбак - Зелменяне

Вела их по двору Тонька.

Эти люди ощупали прогнившие бревна стен, потом вошли в каменный дом. У дяди Фоли они уселись и стали писать.

Тонька спустилась вниз, к обалдевшим Зелменовым:

— Кажется, что реб-зелменовский двор снесут.

— С какой стати?

У всех отнялись языки.

— Надо, — сказала она. — Он еще может рухнуть!

Тогда у всех потемнело в глазах. Разъяренный дядя Ича вылетел из дома с палкой в руке. В расстегнутой рубахе, без шапки, он размахивал своей длинной березовой палкой над обросшими зелменовскими головами:

— Разбойники, что вы молчите? Наш двор, кровь и пот отца!..

Бабы схватились за метлы и стали подметать двор. Вдруг дядя отшвырнул свою дубину, ухватился за стену и залился слезами. Обнимая дом дяди Юды, он всхлипывал, как младенец:

— О Юда, брат мой, где ты? Жив ли ты еще?

Его плечи вздрагивали. Лишь теперь тетя Малкеле увидела, что у него, у дяди, почти целиком облысел затылок.

Более спокойные Зелменовы тем временем спасали, что было можно. Тетя Гита захлопнула ставни, вышла во двор и принялась таскать в дом доски и камни. Утробным голосом крикнула она оцепеневшим женщинам:

— Что вы стоите, как истуканы? Делайте что-нибудь!..

— Вы разве не видите, тетя, что я подметаю? — оправдывалась Хаеле.

Мужчины были заняты дядей Ичей, стояли вокруг него и следили, как бы он не сделал чего-нибудь такого, о чем он потом пожалеет. Дядя Ича все еще стоял у стены, бил себя в грудь и кричал:

— Ой, я поеду к Калинину!

Тогда Фалк спустился сверху, из дома, где сидела комиссия, подошел прямо к отцу и строго сказал:

— Отец, не кипятись, капитализм у нас отменен!

— Уйди, не то я разорву тебя, как селедку!

Хорошо еще, что Фалк не страшится необузданного характера своего отца.

— Не кипятись, — сказал он, — здесь построят фабрику!

А Тонька сказала:

— Хорош рабочий!

Тогда дядя набросился на нее:

— Тебе не нравится? Может быть, ты снимешь меня с работы? Иди ешь свинину! Думаешь, мы не видали поросенка на столе? Иди пей водку! Вы слышите, что я говорю? Виновата она! Это она хочет нас погубить!

— Что поделаешь, когда этот мамзер [19] Незаконнорожденный (идиш). все же покорит нас! — крикнула Фолина бабенка Тоньке прямо в лицо.

— Зишкина кровь!

— Вон со двора!

— Чтобы твоего духу здесь не было!

Бабы окружили ее своими развевающимися платками, как стая старых птиц. Они окружили ее, как стая птиц с переломанными крыльями. Счастье, что Цалел дяди Юды ворвался в их круг и заслонил собою Тоньку. Он то и дело приподнимал очки на побледневшем носу.

— Что случилось, наивные люди? Вам же дадут хорошие квартиры! Что случилось?

— Квартиры — сортиры! Не надо нам ваших квартир! Дайте нам дожить наши годы в старом дворе…

Автомобиль загудел, выпустил маленькое облачко в сторону реб-зелменовского двора и исчез за углом.

Как почувствовал себя тогда двор? Реб-зелменовский двор почувствовал себя покинутым, одиноким, будто камень у дороги. Все молча разошлись по домам и сели обдумывать это дело.

Заходящее солнце желтыми пятнами занавешивало то рассохшуюся дверь на одной петле, то окно.

Не пришел ли вообще конец роду реб Зелмеле?

Фалк вышел на порог, понюхал, чем пахнет, и ему что-то не понравилось. Он вложил два пальца в рот и свистнул. Потом он сделал несколько шагов по онемевшему двору и крикнул:

— Зелменовская контрреволюция, разойдись!

Зелменовы, бледные и ошалелые, подались к окнам. В маленьких рамах окон они выглядели, как бородатые портреты ушедших в небытие предков. В домах посыпался град проклятий, но не по адресу этого ничтожества, а как раз на Тоньку, которая подтачивает устои двора.

Только чернявая женка дяди Фоли открыла там, наверху, в каменном доме, окно и крикнула вниз:

— Граф Кондрат, ступай к рыжей портнихе!

Зелменовы решили упорным молчанием встретить готовящееся зло. Молчание здесь вырабатывают в одиночку, как паук паутину.

Молчали жесткие, нечесаные бороды, опущенные носы. Молчали костлявые руки, засунутые в рукава. Молчали крыши.

Каждое лицо молчало всеми своими морщинками и бугорками. Оно запиралось, как крепко сбитый ларец: сжимался рот, опускался холодный нос к губам; молчала вся упрямая голова — шишковатыми скулами, впадинами щек, застывшими глазами, выглядывающими из-под бровей, словно замерзшая вода.

Молчали каждый подпечек, большие чугуны, глубоко сидящие камни фундамента.

В тот вечер электричество не зажигали — считали, что с него, в сущности, началось все зло.