Моисей Кульбак - Зелменяне

— Что творится на свете, а?

Дядя Ича крадется вдоль стен к себе домой. Всюду уже потушены огни, только в каменном доме еще светится одно окно.

Наверху сидит дядя Фоля. Возле него — бутылка водки. Он сидит без движения, смотрит застывшим взглядом на стену перед собой. Потом он поднимает руку, вытирает усы и снова наполняет свой стакан.

Дядя Фоля, наверное, единственный человек на свете, который умеет проводить время сам с собой.

«И откуда только деньги берутся, чтобы пьянствовать?»

У тети Гиты в доме стало тише. Светает. Облезший реб-зелменовский двор торчит из предутренней мглы углами своих крыш, как какая-то старая, развалившаяся крепость.

Повсюду светлеет, только стекла окон и дыры чердаков черным-черны.

Тихо.

На заборе шевелится какая-то белая тряпочка — наверное, пеленка, которую Зелменова с вечера забыла снять.

Со двора ушли последние гости. У дяди Фоли тоже погасла лампочка.

Светает.

Тонька немного навеселе. Она стоит посреди комнаты и жует яблоко. Край скатерти залит вином. Под столом валяется пустая бутылка. Тонька глубоко вонзает зубы в прохладную мякоть яблока и улыбается.

Разве она не наплясалась за ночь?

Черные пряди волос свисают на ее лицо.

Теперь отчетливо слышно, как тикают многочисленные часы дяди Зиши. В смежной комнате темно. Из темноты вылезают печь, полка на стене.

— Мама, где стоит варенье?

— Нет никакого варенья, — отвечает тетя Гита во сне.

Тонька улыбается. Она идет к двери, ведущей на улицу, и растворяет ее. Предутренний серо-розовый воздух вливается в дом, как музыка.

У крыльца, опершись головой о перила, стоит Цалел дяди Юды. У него теперь заостренное лицо, как у птицы.

Серый рассвет.

Слева в небе розовая полоска, как полоска накаляющегося железа.

— Ну? — кивает ему Тонька, покачиваясь.

— Ничего, — отвечает он.

Она перегибается через перила и, блуждая взглядом по двору, спрашивает:

— Ты, интеллигентская форма существования белка, что ты себе думаешь?

— Ничего.

— Это правда, что ты недоволен жизнью?

— Правда.

— Да, плохи твои дела!

Ему тогда показалось, что она это сказала с сочувствием.

— Иди сюда!

И Тонька обняла его, заглянула ему в глаза, а потом поцеловала в узкие, холодные губы, а он, несчастный, уже отказался не только от одесской виллы, не только от Тоньки, но и от самого себя, собираясь отдать Богу свою хилую душу…

Тонька вошла в дом и закрыла изнутри засов, а он, не двигаясь с места, долго смотрел на дверь дяди Зиши, как на проклятую преграду, которую никак не преодолеешь.

Ровно в девять часов утра Тонька отправилась на работу.

Реб-зелменовский двор лежал утомленный, смертельно утомленный от слухов и сплетен. Двери всюду были еще заперты. Только наверху в каменном доме женка дяди Фоли уже стояла у окна и с глубоким презрением смотрела вслед развратной девке.

Женка дяди Фоли там, наверху, у окна, глядя на Тоньку, качала головой, а потом сказала о ней так:

— Думаешь, ты красива? Краше в гроб кладут…

Весна накануне коллективизации.

Реб-зелменовский двор встретил ее мрачным видом, настороженными бородами, а главное — окружил молчанием Тоньку и Беру, которые, впрочем, в то время проводили долгие недели в деревнях.

А здесь, в реб-зелменовском дворе, думали, что революциям, можно считать, положен конец.

В синагогах сидели при стеариновой свечке. Бездельники-нахлебнички в обтрепанных сюртуках, с чистыми бородами, в которых каждый волос лежал отдельно, передавали сведения о больших событиях в стране. Поздно вечером кантор, молодой человек, неизвестно откуда взявшийся, отслужил за трешницу мрачный Маарив, [18] Маарив — вечерняя молитва. слезой в голосе выделив изречение: «Да будем мы избавлены от врага своего».

А что творилось в синагогах! Благообразные евреи прибывали со всех концов. Реб Янкев Боез, мелкий мануфактурщик, который из колхоза сделал чуть ли не свою собственность, опять сидел в синагоге у печки, хотя уже был разгар весны. Он был похож на погорельца, которого только что самого выгребли из огня. С Янкевом Боезом дело было худо. Нагрянула коллективизация, на цветущих полях перемешались город и деревня, и в этот вот весенний штурм он, Янкев Боез, вылетел вдруг из колхоза в одной рубашке. Он сам удивляется. Он сидит возле печки и не понимает, как это произошло, как это он, зажиточный Янкев Боез, уже второй раз остается на бобах…