Луи Арагон - Орельен. Том 1

Где он проводит сегодняшний вечер? С той женщиной. А кто на сей раз «та женщина»? Мучительно не знать этого. Десятки раз ей казалось, что она мучается потому, что знает. А сейчас страдает оттого, что не знает. Он изобрел новый трюк — ничего ей не говорить. Впрочем, трудно сказать, что лучше… Раньше терзал ее, сообщая то, чего она и не собиралась спрашивать, рассказывал все, а на сей раз он…

Что означает это теперешнее его молчание?.. Какая разница между вот этим разом и всеми прочими? Сколько, в нем злости…

Словно он карает ее за Орельена…

Но ведь Орельен… Во-первых, сам Эдмон толкал ее к Орельену… А во-вторых, между ними ничего не было, совсем ничего… Бланшетта яростно провела рукой по губам, как бы желая стереть с них след…

Ничего не было? И ты называешь это «ничего», дочь моя? Бланшетта вдруг услышала свой собственный громкий, глупый смех. Тогда вечером он ее поцеловал… ну, и что же? Она закрыла глаза… Он все еще целовал ее…

Тут Бланшетта вспомнила, что на свете существует Береника. И залилась слезами. Она плакала долго-долго, сидя на кушетке, совсем одна, возле бокала с недопитым шампанским, в глухой тишине уснувшего дома, где билось золоченое сердце часов, выстукивая свое тик-так, тик-так… Не смеет Эдмон ее мучить из-за этого единственного и случайного поцелуя… не смеет оправдывать свои измены этой ее воображаемой неверностью, этой заведомой ложью… Ложью, которую он посмел бросить ей в лицо… Ах, как же он, чудовище, знает ее уязвимость, ее болезненно уязвимую совесть, это мучительное чувство греховности…

Слово «грех» вернуло ее мысли к богу. Она с ужасом подумала о боге. Ведь она погибшая женщина. Бланшетта отпила глоток шампанского.

Сидя одна в спальне, Береника не находила себе покоя. Слишком сильна была радость, слишком незаурядным казался этот человек! Нет, это просто немыслимо. Разве так бывает? И разве может долго длиться такое упоение? Расстаешься с любимым существом, пусть даже только на минуту, и вновь тебя окружает огромный мир, видишь дождь или солнце, удивительное разнообразие людей и вещей, и этот дом скорби, и любовь, вернее, то, что может статься с любовью, Бланшетта… Она просто напилась, эта женщина.

Береника отлично сознавала, что не случайно и вовсе не за то, что Бланшетта напилась, она называет мысленно жену своего двоюродного брата оскорбительными словами «эта женщина». Позади нее стоял призрак. Да так ли это? Теперь она сомневалась. А только что видела бесспорное тому доказательство во вчерашнем поведении Бланшетты во время спектакля, внезапном ее отъезде… Орельен никогда ее не любил. Впрочем, разницы тут нет никакой. В его жизни были женщины. Это вполне естественно. Но тех она не знала. А Бланшетта… находиться все время лицом к лицу с Бланшеттой. Бланшетта, которая еще и сейчас его любит. А я-то осуждала Эдмона… Видно, нельзя никого осуждать… какая она несчастная, Бланшетта…

А разве хорошо, что она, Береника, солгала Орельену? Правда, по пустякам, но ложь всегда ложь. Какой ужас эти пустяки! Если она ему солгала, разве не может и он ей солгать, не солгал ли уже? Нельзя осуждать человека и нельзя ему верить. Верить, что есть счастье, тянуться к нему, какая нелепость… Завтра она с ним не увидится. Необходимо положить этому конец, а то ей ни за что не вырваться… Завтра она его не увидит. Но ведь он должен завтра зайти за ней сюда… как же быть? Позвонить ему завтра утром. Но если она услышит его голос, она погибла. Она знала это. Попросить кого-нибудь ему позвонить… Какая жестокость! Надо увидеться с ним еще раз, в последний раз, просто для того, чтобы сказать ему и чтобы все пошло по-прежнему. Было бы такой неслыханной трусостью уехать, не повидав его, не сказав ему на прощание тех нескольких слов, на которые он имеет право. Ведь в конце концов он ничего худого ей не сделал. Что же он сделал худого? И она не хочет делать ему худого.

Она уедет. Надо суметь уехать. Суметь уехать пристойно. Во всех случаях она должна уехать и уедет. Но уезжать можно по-разному. Надо уехать по-настоящему. Сжечь за собою то, что осталось от тебя самой. На это легче решиться, когда речь идет о старых письмах, о воспоминаниях. Но если это так легко, в чем же тогда твоя заслуга?

— Не хочу никаких заслуг, хочу быть счастливой.

Береника произнесла эти слова вслух в пустой спальне и сама удивилась звуку своего голоса. Незнакомый голос. Она не узнавала своего голоса, не узнавала себя, мысли ее не находили больше обычного торного пути. Образ Орельена завладел ею. Его лицо, походка, весь он. Куда бы ни падал в темноте ее взор, повсюду вставал этот образ и льнул к ней и преследовал ее. Легко сказать уезжай, но если увозишь с собой то, от чего уезжаешь? Орельен, Орельен. Непереносимая пытка! Как больше не видеть его, как от него отказаться?