Уинстон Черчилль - Саврола

Все это время Море безжизненно лежал во внутреннем дворе. Все его амбиции, энтузиазм и надежды полностью разрушились. Его участие в делах этого бренного мира было закончено. Он полностью погрузился в океан прошлого, от которого не осталось почти ни единой капли. Замышляя заговор против правительства, боевой дух Савролы оказался сильнее личных качеств Море. Однако он отличался благородством души, светлым умом и невероятной энергией. Он мог бы совершить много великих дел. И у него были мать и две юные сестры, которые боготворили землю, по которой он ступал. Они считали его самым замечательным человеком в мире…

Сорренто долго стоял, созерцая результаты своей грязной работы, и его охватило чувство недовольства содеянным. Его циничная жесткая натура была неспособна на подлинное раскаяние. Но он знал Молару много лет и был потрясен, увидев его страдания. Ему было неприятно осознавать, что именно он был причиной несчастья. Он не понимал, что президент испытывал желание сдаться. Как убеждал он сам себя, иначе Молара, вероятно, был бы более спокойным. Неужели у него уже не было способа загладить свою вину? Человек, который уполномочил Море принять их поражение, обладал огромной властью над толпой. По-видимому, теперь он находился в мэрии. Было необходимо послать за ним — но каким образом?

Лейтенант Тиро приблизился, держа в руках китель. Возмущенный зверской жестокостью командующего, он был готов выразить свои чувства, но не находил слов. Он склонился над безжизненным телом, поправил некоторые детали его одежды, а потом накрыл кителем бледное безжизненное лицо. Поднимаясь, он дерзко сказал полковнику:

— Вероятно, через два часа они точно так же расправятся с вами, сэр.

Сорренто посмотрел на него и неприязненно засмеялся:

— Пфу, лейтенант! Мне все равно. Когда вы повоюете столько же, сколько я, вы перестанете быть таким чувствительным.

— С меня достаточно того, что я увидел теперь, когда вы убили единственного человека, который мог принять нашу капитуляцию.

— Не единственного, есть еще Саврола, — сказал министр обороны. — Если вы хотите жить, пойдите и приведите его сюда, чтобы он убрал свою свору.

Сорренто произнес это от досады и безысходности, но его слова заставили младшего офицера задуматься. Он знал Савролу, испытывал к нему симпатию и чувствовал, что у них было что-то общее. Такой человек пришел бы, если бы его вызвали. Но оставить дворец казалось невозможным. Хотя повстанцы атаковали только главный вход, боевые действия и беспорядочная стрельба распространялись по всей территории. Не могло быть и речи о том, чтобы пройти сквозь строй осаждающих по прямому пути. Тиро подумал об оставшейся альтернативе: туннель, который не существовал; воздушный шар, но его тоже не было. Покачав головой от безнадежности проблемы, он задумчиво посмотрел на ясное, чистое небо и подумал: «Только птица могла бы сделать это».

Дворец был связан со зданием сената и главными государственными учреждениями с помощью телефона. И случилось так, что основная линия телеграфных проводов, тянувшаяся от восточного конца огромного города, проходила по его крыше. Глядя вверх, Тиро увидел над головой тонкие провода. Их было примерно два десятка. Министр обороны проследил за его взглядом.

— Вы могли бы пройти по проводам? — с надеждой спросил он.

— Я постараюсь, — ответил младший офицер, вдохновленный этой идеей.

Сорренто хотел пожать ему руку, но юноша отступил назад, отдал честь и удалился. Он вошел во дворец и поднялся по лестнице, которая вела на плоскую крышу. Эта попытка была смелой и опасной. А если противники увидят его между небом и землей? Он часто стрелял в грачей из рогатки. Они казались черными пятнышками на форе неба и среди деревьев. Эта мысль казалась очень неприятной. Но он успокаивал себя, подумав, что мужчины, которые выглядывают через бойницы, рискуя жизнью, думают только о том, как правильно прицелиться, и редко позволяют своим глазам бесцельно смотреть по сторонам. Он ступил на крышу и направился к телеграфному столбу. Его устойчивость не вызывала сомнения. Тем не менее лейтенант остановился, поскольку ему угрожала серьезная опасность и смерть могла оказаться близкой и ужасной. Ему мало помогали принципы, усвоенные многими военными. Это был беспорядочный набор правил, редко повторяемых, с трудом понятых и никогда не подвергавшихся анализу. Кроме того, его вдохновляла светлая необъяснимая вера в то, что с ним будет все в порядке, если он выполнит свой долг, как подобает джентльмену. У него не было философии. Он только чувствовал, что рисковал всем, что у него было и в чем он не был уверен. Все-таки его рассуждения были нелогичными. Он просто верил в свои силы и почувствовал прилив энергии. Он сказал сам себе: «Мы победим этих подонков». И эта вера настолько вдохновила его, что он сумел преодолеть страх.